Маленький, но Взрослый

Рицка теряется под наплывом таких странных, будоражащих ощущений и непонятных, невыраженных чувств. То, что он испытывал прежде, теснится где-то на периферии сознания мрачными изувеченными силуэтами, но он не хочет их видеть, вспоминать, вновь ощущать все то, что с ним произошло. Лучше поддаться ласковым рукам Соби, его манящим губам, его горячему шепоту. Попытаться найти забвение — в нем.

Рицка коротко, но громко выдыхает, когда влажный гибкий язык с нежностью ласкает человеческое ухо, заставляя дрожать в необъяснимом ожидании. Еще не понимает, не осмысливает своих действий, а пальцы уже зарываются в пшеничный шелк волос, голова запрокидывается, когда горячие губы скользят вдоль шеи, а сильные руки бережно поддерживают, не позволяя рухнуть навзничь.

Соби шумно вздыхает и, не сдержавшись, не больно, но ощутимо прикусывает там, где бешеным пульсом бьется кровь, распаляя и заставляя прижиматься так близко, насколько это возможно. Губы находят губы, срывают тихие стоны, пальцы впиваются в плечи. Мало, до невозможного мало. Когда он успел стать таким жадным? Не помнит, не знает, не хочет думать об этом.

Рицка хмурится сквозь поцелуй, уворачивается, и, отстранившись, пристально смотрит потемневшим взором на Соби. Мальчишка прикусывает губу, медленно протягивает руку в нерешительности, не зная, позволит Соби или же нет, и поддевает пальцами край черной футболки.

Соби напряженно смотрит в ответ, и так же нерешительно расцепляет руки, которые обнимали мальчика, позволяя Рицке все, что тому захочется. Чуть наклоняется и вытаскивает руки из рукавов, позволяет стащить с себя хлопчатобумажную ткань, которая тут же оказывается на полу.

Оба замирают, не решаясь взглянуть друг на друга. Так не вовремя проснувшийся стыд затапливает алым лицо и хочется провалиться сквозь землю, только не чувствовать этого обжигающего взгляда потемневших индиговых глаз. Неловкость взрывается в груди горькой сладостью на грани ослепительно алого и белого.

Рицка едва заметно вздыхает, и осознание еще не содеянного ярко вспыхивает перед глазами. Он вздрагивает, прикусывает губу и неуклюже, немного резко соскальзывает с колен мужчины. Страх разрастается, картины прошлого становятся кристально четкими, вызывая панику и беспредельный ужас. Едва зародившееся желание гаснет, так и не разгоревшись.

Соби вглядывается в лицо Рицки, холодея от мысли, что все же напугал своими действиями, неукротимым желанием, так некстати проснувшимся от долгого сна. Он давно не испытывал такого. Влекущего, будоражащего кровь, волнующего душу и сердце желания. Он удивлен, растерян и ему так же страшно, как и Рицке.

Мысли путаются, тают под натиском звенящей пустоты. Но он старается взять себя в руки, успокоить разбушевавшееся враз сердце. И медленно протягивает руку с раскрытой ладонью в сторону подскочившего мальчишки, что стоит и нервно кусает губы, не замечая крови, и боли, причиняемой самому себе.

Решение останется за Рицкой. Он сам должен принять его. Соби не осмелится требовать от него исполнения того, к чему Рицка не будет готов. Соби тягостно от мысли, что он посмеет причинить ему боль, если Рицка все же решится. Но через нее придется пройти не только Рицке, но и ему самому. Пройти через свои извечные причудливые опустошающие страхи. Еще слишком живы воспоминания о школе и учителе.

И слишком тяжело, хоть и необходимо принимать решение не только за него, но и за себя. Это ли и есть то, что называют Парой? Парой, о которых громко говорили на лекциях и шепотом в ночной тишине при свете ночника.

Неизвестность, мрачная, тягучая, иступленная. Да еще и страх, дикий, необузданный, липкий страх, что он станет таким же, как Минами, что пойдет по стопам учителя, заставляет замереть не высеченной из камня статуей, в напряженном молчании ожидая ответа. Любого. Он с безропотной покорностью примет то, что возжелает Рицка.

Мальчишка смотрит расширившимися от ужаса глазами перед собой, не замечая протянутой ладони, но тихий вздох и вставший с постели Соби, который склонился, чтобы подобрать черную футболку с белоснежным волком во все полотно материи спугивает болезненные образы прошедшего.

— Соби! — оглушающее звонко и до беспамятства боязно, что уйдет, оставит одного, не вернется.

Жутко, до холодеющего забвения жутко, что Соби раздумает, оттолкнет, не примет его таким, каким он предстал перед ним.

Соби оглядывается через плечо и вымученно улыбается.

— Я люблю тебя, Рицка, — голос надрывный, глубокий, с хрипотцой. — Но ушки пока подождут.

Рицка замирает, во все глаза смотрит на скованную напряжением спину и молчит, задыхаясь в безысходности. Шаг в величину с глубокую, беспросветную, бесконечную пропасть. И ужас, отчаяние, забравшиеся, просочившиеся в горячую кровь, заковавшие тело, мысли, желания на непреходящие секунды неопределенности. Не вдохнуть, не выдохнуть.

Как сделать его?