Фандом: Ориджиналы. Дети любят обвинять родителей в том, что именно из-за них жизнь не складывается: не то сказали, не тому научили, не то запретили… Но что если действительно все именно из-за них?
Добавить в моё избранное
9 мин, 35 сек 884
Яркие холодные на вид искры водили друг с другом хороводы (наверно, это гирлянды? А почему двигаются?), в нисходящих и восходящих лучах резвились призрачные гибкие существа, отдаленно похожие на ящериц. Мишура какая-нибудь? Просто блики? Но почему их не было видно, когда она была в очках?
Одна из таких ящериц подбиралась вместе со световым потоком все ближе, пока не оказалась совсем рядом, прямо на той же скамейке, где устроилась Лена. Она могла видеть каждую чешуйку на прозрачной коже, и ток то ли крови, то ли чего-то еще под ней, и блестящие глаза с двумя зрачками, и царапины, остающиеся от когтей существа. Для близорукого глюка все-таки немного чересчур.
Лена надела очки. Золотистая ящерица исчезла, зато на ее месте появилась бледная веснушчатая девчонка. Не полупрозрачная, ничего такого, и зрачков в каждом глазу всего по одному.
— Вообще, обычно обвинять родителей во всех своих бедах и неудачах — очень нехорошая, непродуктивная идея. Это парализует, обессиливает, заставляет думать, будто бы твоя судьба больше зависит от поведения какого-то другого человека, а не от твоего собственного. Но как раз в твоем случае это совершенно правильно.
Лена хотела сказать девочке, что та обозналась. И что она не понимает, о чем речь. И еще что-нибудь правильное, логичное и предусмотренное сценарием беседы. Но тут солнечный свет обрушился на нее сверху, плотный, тяжелый, парализующий, придавил ее к скамье, лишил возможности пошевелиться. Лена запаниковала — не столько даже от неподвижности, сколько от того, что на краю сознания замаячило нечто… нечто невозможное, неправильное, как танцующие в потоке света искры.
— Не бойся. Мы тебя очень скоро отпустим. Просто с тобой уже дважды пытались поговорить, но ты каждый раз уходила, не дослушав, и конечно, тут же все забывала. И мы решили сделать так, чтобы в этот раз ты точно нас выслушала.
Девочка протянула к ней длинные паучьи пальцы, сняла с Лены очки — и тут же исчезла. На скамейке вновь было то странное примерещившееся существо.
— Ты — такая же, как мы, — убежденно сказала она. — Ты — одна из нас, просто не помнишь об этом. И мы хотим помочь тебе вернуться домой. Вернуться к себе. К нам. Ну вот, главное сказано. Теперь мы тебя отпустим, но я надеюсь, что ты все-таки не сбежишь. Ты всегда была сообразительной и доверчивой одновременно. Так она тебя и поймала. Может быть, и у меня получилось тебя поймать?
Свет перестал быть настолько густым, распустился до киселя, до подтаявшего желе, и в этом желе Лена с трудом подняла руку и снова надела очки. Так было спокойнее.
— Кто меня поймал? — спросила она.
— Твоя мама, конечно, — ответила девочка-ящерица. — Ты ведь всегда знала, что живешь именно так, как живешь, только из-за мамы. Ну так вот, это правда. Семь лет назад она приманила тебя и поймала специальной сетью, и ты забыла, кто ты есть, и стала… вот этим. Прямо здесь и поймала, на этой самой скамейке. И с тех пор больше сюда не ходит, боится, что мы заставим ее тебя отпустить.
— Семь лет? Но мне же двадцать один.
— Верно, двадцать один. Но остальные четырнадцать лет ты была одной из нас.
— Но я ведь помню, у меня было детство, потом я училась в школе…
— Конечно, училась. И одноклассники твои вспомнили тебя, когда ты впервые пришла в класс, и у учителей не возникло вопросов. И даже свидетельство о рождении твое лежит где-то у нее в ящике. А если не лежит, значит, никогда в жизни никому не понадобится и никто не спросит, где оно. Примерно так это и работает.
— Я не верю, — сказала Лена. Но это была неправда. Она уже поверила. Она еще не вспомнила, но где-то на самом краю памяти ощущала, как это страшно: оказаться в силках, в плотной ловушке, из которой нет выхода. В ловушке под названием «человеческое тело». Неудивительно, что она забыла. Она бы сошла с ума от ужаса и тоски, если бы продолжала помнить.
Ужас, тоска и одиночество. Вот что такое последние семь лет ее жизни.
— Значит, она и правда ведьма?
— Не совсем, — помолчав, сказало существо. — Когда-то она не была такой. Но есть здесь один нехороший магазин… сейчас их заставили поднять цены, чтобы хоть как-то ограничить спрос, и они стали торговать одеждой. А тогда они продавали дешевые украшения. И она купила одно такое.
— И что?
— Это что-то вроде волшебного предмета. Но не это плохо: волшебства здесь хватает, это нормально. Плохо то, что вместе с таким предметом продается образ. Образ действий, мыслей, жизни. Эти предметы меняют людей. Не знаю, пришло бы ей в голову ловить тебя, если бы не то украшение. Может быть, и нет. Но теперь стало так. Теперь она такая. Идем с нами, — без паузы продолжила она. — Идем, пока еще можно. Мы не так часто можем сюда пробраться, раз в год примерно. Не успеешь сейчас — еще долго будешь здесь мерзнуть.
Лену вовсе не нужно было уговаривать.
Одна из таких ящериц подбиралась вместе со световым потоком все ближе, пока не оказалась совсем рядом, прямо на той же скамейке, где устроилась Лена. Она могла видеть каждую чешуйку на прозрачной коже, и ток то ли крови, то ли чего-то еще под ней, и блестящие глаза с двумя зрачками, и царапины, остающиеся от когтей существа. Для близорукого глюка все-таки немного чересчур.
Лена надела очки. Золотистая ящерица исчезла, зато на ее месте появилась бледная веснушчатая девчонка. Не полупрозрачная, ничего такого, и зрачков в каждом глазу всего по одному.
— Вообще, обычно обвинять родителей во всех своих бедах и неудачах — очень нехорошая, непродуктивная идея. Это парализует, обессиливает, заставляет думать, будто бы твоя судьба больше зависит от поведения какого-то другого человека, а не от твоего собственного. Но как раз в твоем случае это совершенно правильно.
Лена хотела сказать девочке, что та обозналась. И что она не понимает, о чем речь. И еще что-нибудь правильное, логичное и предусмотренное сценарием беседы. Но тут солнечный свет обрушился на нее сверху, плотный, тяжелый, парализующий, придавил ее к скамье, лишил возможности пошевелиться. Лена запаниковала — не столько даже от неподвижности, сколько от того, что на краю сознания замаячило нечто… нечто невозможное, неправильное, как танцующие в потоке света искры.
— Не бойся. Мы тебя очень скоро отпустим. Просто с тобой уже дважды пытались поговорить, но ты каждый раз уходила, не дослушав, и конечно, тут же все забывала. И мы решили сделать так, чтобы в этот раз ты точно нас выслушала.
Девочка протянула к ней длинные паучьи пальцы, сняла с Лены очки — и тут же исчезла. На скамейке вновь было то странное примерещившееся существо.
— Ты — такая же, как мы, — убежденно сказала она. — Ты — одна из нас, просто не помнишь об этом. И мы хотим помочь тебе вернуться домой. Вернуться к себе. К нам. Ну вот, главное сказано. Теперь мы тебя отпустим, но я надеюсь, что ты все-таки не сбежишь. Ты всегда была сообразительной и доверчивой одновременно. Так она тебя и поймала. Может быть, и у меня получилось тебя поймать?
Свет перестал быть настолько густым, распустился до киселя, до подтаявшего желе, и в этом желе Лена с трудом подняла руку и снова надела очки. Так было спокойнее.
— Кто меня поймал? — спросила она.
— Твоя мама, конечно, — ответила девочка-ящерица. — Ты ведь всегда знала, что живешь именно так, как живешь, только из-за мамы. Ну так вот, это правда. Семь лет назад она приманила тебя и поймала специальной сетью, и ты забыла, кто ты есть, и стала… вот этим. Прямо здесь и поймала, на этой самой скамейке. И с тех пор больше сюда не ходит, боится, что мы заставим ее тебя отпустить.
— Семь лет? Но мне же двадцать один.
— Верно, двадцать один. Но остальные четырнадцать лет ты была одной из нас.
— Но я ведь помню, у меня было детство, потом я училась в школе…
— Конечно, училась. И одноклассники твои вспомнили тебя, когда ты впервые пришла в класс, и у учителей не возникло вопросов. И даже свидетельство о рождении твое лежит где-то у нее в ящике. А если не лежит, значит, никогда в жизни никому не понадобится и никто не спросит, где оно. Примерно так это и работает.
— Я не верю, — сказала Лена. Но это была неправда. Она уже поверила. Она еще не вспомнила, но где-то на самом краю памяти ощущала, как это страшно: оказаться в силках, в плотной ловушке, из которой нет выхода. В ловушке под названием «человеческое тело». Неудивительно, что она забыла. Она бы сошла с ума от ужаса и тоски, если бы продолжала помнить.
Ужас, тоска и одиночество. Вот что такое последние семь лет ее жизни.
— Значит, она и правда ведьма?
— Не совсем, — помолчав, сказало существо. — Когда-то она не была такой. Но есть здесь один нехороший магазин… сейчас их заставили поднять цены, чтобы хоть как-то ограничить спрос, и они стали торговать одеждой. А тогда они продавали дешевые украшения. И она купила одно такое.
— И что?
— Это что-то вроде волшебного предмета. Но не это плохо: волшебства здесь хватает, это нормально. Плохо то, что вместе с таким предметом продается образ. Образ действий, мыслей, жизни. Эти предметы меняют людей. Не знаю, пришло бы ей в голову ловить тебя, если бы не то украшение. Может быть, и нет. Но теперь стало так. Теперь она такая. Идем с нами, — без паузы продолжила она. — Идем, пока еще можно. Мы не так часто можем сюда пробраться, раз в год примерно. Не успеешь сейчас — еще долго будешь здесь мерзнуть.
Лену вовсе не нужно было уговаривать.
Страница 2 из 3
