Собственник

В голове его сейчас гудит, и, хотя он понимает, что сделал что-то не так и усугубляет с каждой секундой, но не в силах выловить свою ошибку из сплошного потока данных. Похоже, спиртное шарахнуло ему по мозгам сильней, чем ему показалось.

— И у тебя наглости хватило ко мне сюда в таком виде явиться?! — накручивает градус негодования Эзар. — Ты в бордель шел или к своему императору на доклад?

Это уже тянет на оскорбление величества. И оправдаться нечем. Иллиан по-прежнему молчит, мрачно прикидывая, что дворец построен на совесть и сквозь пол провалиться шансов нет. Куда-нибудь на пару этажей… в тихий уединенный подвал, где бы он мог разрешить свою насущную проблему.

— Так, — Эзар, не дождавшись ответа, кривится. — Что ж, следовало ожидать… Непыльная у тебя работа, лейтенант. Из моей приемной — в кронпринцеву спальню. Хорошо развлекся в гостях у моего сына… А не хватило, так можно у меня на докладе потрахушки с Форратьером в голове крутить?

Он гневно выдыхает сквозь зубы прежде, чем бросить:

— Забыл, что ты мне принадлежишь? Со всей своей дурной башкой и ценной железкой… Хотя нет, зачем тебе чип в голове, когда ты только членом думаешь. С-смирно, лейтенант, — командует император свистящим шепотом.

Саймон исполнительно вытягивается в струнку где стоял, прямо посреди комнаты. В ушах колотится кровь — но не сильнее, чем она пульсирует в паху. Он слышит поскрипывание половиц за спиной. Эзар подходит сзади, прохладными сухими пальцами проводит, едва касаясь, по скуле, ниже, по горлу; рука ненадолго задерживается, и в это мгновение Саймону думается не о ласке — об удушающем захвате. Он застывает деревянной статуей, притиснув в уставной стойке ладони к бедрам.

Над самым ухом звучит — и непонятно, от чего Иллиан вздрагивает сильнее, от неожиданного звука или шокирующих слов:

— Ну, из под кого я тебя выдернул? Джес… или мой сыночек лично тебя осчастливил? Честолюбие взыграло, Саймон?

Касания идут ниже. Холодная обычно дворцовая комната кажется натопленной, как баня — Саймон весь горит от странной смеси стыда и похоти. «Отпустил бы меня, старый черт», думает он с тоской, а потом мысли вышибает из головы до последней, когда ладонь ложится на ширинку. Эй, ваше величество, хватит таких шуточек! Надо воспротивиться, Эзар сейчас ждет от него хоть остатков сопротивления — но он не может. Против этого человека — никогда не мог. Веселое чувство — беззащитность.

— Да уж, действительно, — говорит Эзар с притворным сочувствием, но в голосе металл: свинец, тот самый, из которого отливают пули. — Хоть седло вешай. Тебя там что Зерг, стимуляторами угощал? чтобы крепче стояло?

А ведь меня только что назвали похотливым идиотом, соображает Иллиан сквозь туман в голове. Идиотом потому, что СБшнику надо забыть все процедуры безопасности, чтобы наглотаться из рук кронпринца таблеточек сомнительного происхождения.

— Я не… — заикается он.

— Молчать! — следует злая короткая команда. — Молчать и стоять смирно, лейтенант.

Невозможное требование: Эзар одной рукой стискивает его плечо, другой — расстегивает молнию на брюках. Иллиан застывает соляным столбом, хотел бы сейчас пошевелиться — не смог. Дистанция смята, граница взломана почти насильно, и от монаршего присутствия там, где монархам уже нет места, буквально темнеет в глазах. Страшно. Страх — не лучшая приправа к возбуждению, но член у Саймона стоит непоколебимо, несмотря на всю неуместность, опасность и нежелание злить императора.

— Твои мозги — моя собственность. — Эзар, кажется, хочет сопроводить это смешком, но в голосе не слышно веселья. Саймон не видит лица, но слышит дыхание над самым ухом, тяжелое и резкое. — И если требуется привести их в порядок… Ты у меня надолго запомнишь, Иллиан. Обещаю.

«Запомнишь»? В других обстоятельствах он бы посмеялся этой шутке. Сейчас не может. В висках ломит, словно перед грозой. И хочется кончить. Нестерпимо. Он мечтает уже не об удовольствии, а лишь об избавлении.

Сомкнутая ладонь проходится по члену снизу вверх, большой палец оглаживает головку — выходит так постыдно хорошо, что Саймон не успевает удержаться от стона, в нарушение команды «молчать». Он бы прихлопнул себе рот ладонью, но руки послушно вытянуты по швам.

— Не слышу? — холодно издевается Эзар в ответ на этот беспомощный стон.

— Еще, — говорит Саймон обреченно.

— Ах, еще?!— Император срывается на рычание. — Так приперло, щенок, что все равно, с кем?!

Саймон не может ответить. Не сейчас. Мозги отсохли; он способен ощущать, но не думать. Только злой голос из-за спины, и мурашки по шее, и ладонь, которая дрочит ему грубо, уверенно и быстро, и мышцы, ноющие под запретом шевельнуться — и поверх всего этого, слоями: ледяная глицериновая вязкость страха, кипяток стыда и тяжелый хмель желания, не дай бог никому такого коктейля.