Доверься ведьмам

Дремать, сидя в зале с рядами кресел и спрятавшись за чьей-нибудь широкой спиной, было удобно, но за круглым столом с микрофонами — совершенно невозможно. И посему он не без оснований подозревал, что ему должно сегодня влететь, но, как обычно, относился к этому философски. Гнев Альмейды был ужасен, но недолог, и его вспышки вполне можно было пережить. Главное — знать, как.

Вальдес не мог дождаться конца совещания; тогда, по его мнению, должно было начаться самое интересное, да и он сам кое-что запланировал. Ему было что сказать, но пока он ничего говорить не хотел, предпочитая в который раз рассматривать кабинет. В сейфе, в котором, по мнению непосвящённых, хранились секретные документы государственной важности, Альмейда на самом деле держал бутылку касеры — на всякий случай — и доставшийся ему по наследству старинный кинжал. Сегодня сейф представлял для Вальдеса особую ценность. На дверцу был приклеен вызывающе розовый стикер. Ручка была покоцанной, сам сейф — старым, но в этот день он возвышался, словно крепость, которую нужно было взять. Кнопки с алфавитом скалились как зубы. Альмейда менял пароль каждую неделю. По крайней мере, вчера точно должен был сменить. С другого конца кабинета Вальдес с прищуром изучал сейф, пытаясь на расстоянии отгадать комбинацию слов. Голос Альмейды вывел его из задумчивости:

— Каково мнение господина вице-адмирала по этому вопросу?

Вальдес вздрогнул; Альмейда смотрел на него и словно одновременно мимо. Странно рассеянный взгляд, вовсе не свойственный Первому адмиралу, будто мазнул по нему — и устремился в окно. Вальдес, приветливо улыбаясь, обернулся влево:

— Что же вы молчите, господин фок Бермессер? Я полагаю, вы поразите нас своим красноречием, совсем как вчера.

Если Бермессер и поразил чем-то присутствующих в эту минуту, то только красным оттенком ушей: все были свидетелями того, как вчера у него сломался микрофон. Вальдес клялся, что он здесь ни при чём (да и как? Я что, лазил под этот жуткий стол специально чтобы отогнуть контакты? Рамон, ты в своём уме?), но выступление было безнадёжно испорчено.

— Простите, я полагаю, господин Первый адмирал обращается к вам, — процедил Бермессер, не прекращая полыхать. Вальдес не без удовлетворения отметил, что блондинам действительно идёт красное, и разулыбался снова:

— Как я забыл, что я тоже вице-адмирал! Так вот, господа, позиция моя отличается постоянством. Я не раз утверждал и стану утверждать впредь, что только скоординированные совместные действия Талига и Дриксен могут служить основой для дальнейшего развития и укрепления сил Альянса. Таким образом…

— Ваша позиция ясна, господин Вальдес, — прервал его Альмейда настолько сухим тоном, что Вальдес даже пожалел о том, что всё прослушал. Трёпкой больше, трёпкой меньше — какая разница, если это трёпка от любимого начальства? А границу, которую переступать нельзя, он знал, и Альмейда знал, что он знает, таким образом, уже несколько лет очередная выволочка следовала за очередным выкрутасом, как выражался господин Первый адмирал, — и ничего не менялось.

Следующим выступал Кальдмеер. У него была витиеватая манера выражаться, но Вальдес не раз ловил себя на том, что ему нравится слушать, как говорит адмирал цур зее. Чем-то он подкупал, и Вальдесу не хотелось копаться в себе и узнавать, чем именно. Он подозревал, что это разрушило бы всё очарование.

На совещании уже царила обыкновенная рабочая обстановка, фейерверкоподобное, как он сам любил говорить, появление Вальдеса уже подзабылось, Салина сосредоточенно шуршал какими-то бумажками — вечно забывал статистические данные, — запланированные назавтра учения надвигались на Вальдеса неумолимо, как катящийся с горы камень, и совсем неожиданно ему взгрустнулось.

Приступы грусти были у него внезапными и быстро проходили. Альмейда принимал их за муки совести, тётушка Юлиана — за раскаяние, Филипп, если становился свидетелем, звал выпить, Хулио говорил, что служба вымотает любого, и советовал пойти отдохнуть. Совет этот Вальдесу всегда очень нравился, потому что особенно хорошо ему грустилось в одиночестве. Но сейчас уйти с совещания было никак невозможно, и он, пытаясь изобразить внимание и почтительность, уставился на Альмейду.

Тот молча слушал внезапно вспыхнувший спор касаемо времени учений. Бермессер доказывал, что учения можно ограничить показательным полётом истребителей, иначе это может быть расценено как агрессия по отношению к соседним государствам; Кальдмеер оказался в неловком положении — выходило, что в Дриксен так и не согласовали план между собой. Аларкон настаивал на том, что веселье должно длиться подольше и быть красочнее, в конце концов, формат учений никто не обязан был согласовывать с главами государств. Вальдес размышлял о том, что ничего не подозревающим матросам и лётчикам завтра в любом случае будет большой сюрприз и что суматоха продлится до самого вечера, выматывая всех без исключения.