Фандом: Отблески Этерны. О перипетиях взаимоотношений между двумя адмиралами в процессе неких совместных учений.
Добавить в моё избранное
110 мин, 57 сек 5035
— Так вы полагаете, это любовь? — задумчиво переспросил Кальдмеер.
— Конечно да, дорогой адмирал! — заверил его Вальдес. — Что же ещё?
Только что он в красках расписывал Кальдмееру, что с человеком может сотворить любовь, не называя, впрочем, её объекта.
— Мой адмирал! — из-за угла выбежал запыхавшийся Руппи, с недоумением оглядел их и незакрытую дверь кладовки. — Простите, я немного задержался…
— Ничего страшного, — успокоил его Кальдмеер, — пойдём.
Альмейда понимал, что сегодня выглядит не лучше, чем вчера, точнее, полным идиотом. Свалив всю ответственность на подчинённых, он просто сидел и слушал, что они скажут. Вальдес протараторил свой доклад об общем состоянии талигского флота и его задачах на будущий год, судя по всему, экспромтом. Альмейда подумал, что после того, как они останутся одни, нужно будет дать ему хороший подзатыльник, но потом передумал. Вальдеса уже не исправишь, к тому же он нигде не ошибся, а главное, был прав в другом. Только что не назвал Альмейду трусом, но это и так повисло в воздухе. Кто был виноват, что отважный Первый адмирал в делах любовных путался, как муха в паутине, что не знал, как поступить? Снова и снова с болезненным чувством он перебирал свои ошибки и не знал, какая из них стала роковой, а какая на самом деле не являлась ошибкой вовсе.
Если бы его с презрением отвергли, его самолюбие перенесло бы это с большим трудом, но следовало признать: пытаясь спастись от этого удара, Первый адмирал Талига заврался, как мальчишка.
Он заставил себя поднять глаза от бумаг и вслушаться в то, что говорит Кальдмеер. Чувство бессилия было ужасающим: Альмейда не мог никак повлиять на завертевшийся государственный механизм и предотвратить слияние Талига и Дриксен в альянс, чтобы больше не видеть Бермессера, и в то же время не мог не взглянуть на него, сидящего напротив и качающего головой, как будто он мысленно соглашался со всем, что говорит его адмирал. Или как будто мысли его далеко, а сам он принял какое-то важное решение.
Догадывается ли он? Шевельнулось ли в нём подозрение или он не обратил внимания на наглухо застёгнутый китель Альмейды — а ведь сам ставил отметины сегодня ночью… Кто бы думал, что в человеке, который не может видеть, как на столе неровно разложены книги, таится такая страсть?
Вальдес явно не слушал, тайком бросая взгляды то в одну сторону, то в другую — он явно сердит тем, что его затея обернулась ничем, но как же это всё поправить, как?
Вздрогнув, Альмейда опустил глаза, нечаянно встретив взгляд Бермессера. Нет, Первый адмирал трус, и ему больше нечего делать на службе. Как можно командовать флотом, если не можешь навести порядок в собственной жизни?
Вальдес был шокирован. Если бы он не знал, что оба адмирала не выходили из кабинета во всё время совещания, он бы решил, что Кальдмеер и Альмейда устроили своим адъютантам ужасающий разнос.
Руппи и Берто подскочили при звуке открывающейся двери и вытянулись у стола в струнку, отдавая честь. На брошенном планшете прогремел последний взрыв и стих.
— Что с вами? — поразился Вальдес, обходя Кальдмеера и приобнимая его за плечи.
— Руперт, мы же не на параде, — мягко укорил своего адъютанта адмирал цур зее. — К чему такая старательность, которая доходит до подобострастия и неприемлема для офицера?
Бледный Фельсенбург, глядя на них округлившимися от ужаса и изумления глазами, на одном дыхании выдал длиннющую фразу на дриксен — вне всяких сомнений, цитировал устав. Берто замер, как статуя.
— Развели тут цирк, — недовольно проворчал Аларкон, вываливаясь из кабинета. Альмейда, выглянув и оглядев всю сцену, сделал общий вывод:
— Или что-нибудь натворили. Берто, зайдите ко мне.
Вальдеса кто-то тронул за рукав. Презрительно скривившись, Бермессер смотрел на Фельсенбурга, но в поднявшемся шуме прошептал:
— Будь добр, одолжи сегодня одеяло ещё на одну ночь. И я этого тебе никогда не забуду. Можешь просить у меня что хочешь.
— Непременно, — так же шёпотом ответил Вальдес.
Нюх на неприятности у него был хороший, и потому он знал, что остаток дня и ночь проведёт в мучениях и страхе лишиться одного друга из двух.
— Так что произошло? — допытывался Альмейда у беспомощно замершего у стола Берто. Тот затравленно оглянулся на Вальдеса и пробормотал:
— Простите, это личное…
— Личное? Я хочу знать, что вы натворили, что ведёте себя с собачьим подобострастием?
Берто снова обернулся.
— Я… не могу говорить при господине Вальдесе.
— Ну уж нет, говори, — ответил Вальдес, которому не терпелось выставить из кабинета Альмейды его адъютанта. Краснея и сбиваясь, Берто взялся объяснять. Придя на службу, он заглянул в адъютантскую, поболтал с дежурным и через некоторое время обратил внимание на то, что творится в коридоре второго этажа.
— Не надо!
— Конечно да, дорогой адмирал! — заверил его Вальдес. — Что же ещё?
Только что он в красках расписывал Кальдмееру, что с человеком может сотворить любовь, не называя, впрочем, её объекта.
— Мой адмирал! — из-за угла выбежал запыхавшийся Руппи, с недоумением оглядел их и незакрытую дверь кладовки. — Простите, я немного задержался…
— Ничего страшного, — успокоил его Кальдмеер, — пойдём.
Альмейда понимал, что сегодня выглядит не лучше, чем вчера, точнее, полным идиотом. Свалив всю ответственность на подчинённых, он просто сидел и слушал, что они скажут. Вальдес протараторил свой доклад об общем состоянии талигского флота и его задачах на будущий год, судя по всему, экспромтом. Альмейда подумал, что после того, как они останутся одни, нужно будет дать ему хороший подзатыльник, но потом передумал. Вальдеса уже не исправишь, к тому же он нигде не ошибся, а главное, был прав в другом. Только что не назвал Альмейду трусом, но это и так повисло в воздухе. Кто был виноват, что отважный Первый адмирал в делах любовных путался, как муха в паутине, что не знал, как поступить? Снова и снова с болезненным чувством он перебирал свои ошибки и не знал, какая из них стала роковой, а какая на самом деле не являлась ошибкой вовсе.
Если бы его с презрением отвергли, его самолюбие перенесло бы это с большим трудом, но следовало признать: пытаясь спастись от этого удара, Первый адмирал Талига заврался, как мальчишка.
Он заставил себя поднять глаза от бумаг и вслушаться в то, что говорит Кальдмеер. Чувство бессилия было ужасающим: Альмейда не мог никак повлиять на завертевшийся государственный механизм и предотвратить слияние Талига и Дриксен в альянс, чтобы больше не видеть Бермессера, и в то же время не мог не взглянуть на него, сидящего напротив и качающего головой, как будто он мысленно соглашался со всем, что говорит его адмирал. Или как будто мысли его далеко, а сам он принял какое-то важное решение.
Догадывается ли он? Шевельнулось ли в нём подозрение или он не обратил внимания на наглухо застёгнутый китель Альмейды — а ведь сам ставил отметины сегодня ночью… Кто бы думал, что в человеке, который не может видеть, как на столе неровно разложены книги, таится такая страсть?
Вальдес явно не слушал, тайком бросая взгляды то в одну сторону, то в другую — он явно сердит тем, что его затея обернулась ничем, но как же это всё поправить, как?
Вздрогнув, Альмейда опустил глаза, нечаянно встретив взгляд Бермессера. Нет, Первый адмирал трус, и ему больше нечего делать на службе. Как можно командовать флотом, если не можешь навести порядок в собственной жизни?
Вальдес был шокирован. Если бы он не знал, что оба адмирала не выходили из кабинета во всё время совещания, он бы решил, что Кальдмеер и Альмейда устроили своим адъютантам ужасающий разнос.
Руппи и Берто подскочили при звуке открывающейся двери и вытянулись у стола в струнку, отдавая честь. На брошенном планшете прогремел последний взрыв и стих.
— Что с вами? — поразился Вальдес, обходя Кальдмеера и приобнимая его за плечи.
— Руперт, мы же не на параде, — мягко укорил своего адъютанта адмирал цур зее. — К чему такая старательность, которая доходит до подобострастия и неприемлема для офицера?
Бледный Фельсенбург, глядя на них округлившимися от ужаса и изумления глазами, на одном дыхании выдал длиннющую фразу на дриксен — вне всяких сомнений, цитировал устав. Берто замер, как статуя.
— Развели тут цирк, — недовольно проворчал Аларкон, вываливаясь из кабинета. Альмейда, выглянув и оглядев всю сцену, сделал общий вывод:
— Или что-нибудь натворили. Берто, зайдите ко мне.
Вальдеса кто-то тронул за рукав. Презрительно скривившись, Бермессер смотрел на Фельсенбурга, но в поднявшемся шуме прошептал:
— Будь добр, одолжи сегодня одеяло ещё на одну ночь. И я этого тебе никогда не забуду. Можешь просить у меня что хочешь.
— Непременно, — так же шёпотом ответил Вальдес.
Нюх на неприятности у него был хороший, и потому он знал, что остаток дня и ночь проведёт в мучениях и страхе лишиться одного друга из двух.
— Так что произошло? — допытывался Альмейда у беспомощно замершего у стола Берто. Тот затравленно оглянулся на Вальдеса и пробормотал:
— Простите, это личное…
— Личное? Я хочу знать, что вы натворили, что ведёте себя с собачьим подобострастием?
Берто снова обернулся.
— Я… не могу говорить при господине Вальдесе.
— Ну уж нет, говори, — ответил Вальдес, которому не терпелось выставить из кабинета Альмейды его адъютанта. Краснея и сбиваясь, Берто взялся объяснять. Придя на службу, он заглянул в адъютантскую, поболтал с дежурным и через некоторое время обратил внимание на то, что творится в коридоре второго этажа.
— Не надо!
Страница 21 из 31
