Фандом: Отблески Этерны. О перипетиях взаимоотношений между двумя адмиралами в процессе неких совместных учений.
Добавить в моё избранное
110 мин, 57 сек 4986
— удивился Вальдес. — Это он меня достаёт! Ходит весь такой прилизанный, преисполненный чувства собственного достоинства павлин!
— Это не повод начать издеваться над человеком.
— Это для тебя не повод, а для меня как раз-то и повод! — негодующе фыркнул Вальдес. — Может быть, у меня на него аллергия!
Альмейда редко грохал кулаком по столу, жалел стол, но в этот раз не сдержался. Вальдес едва не сверзился с подоконника.
— Ротгер, — прорычал Альмейда. — Ты будешь обращаться к Бермессеру уважительно, ты меня понял? Если я ещё хоть раз услышу, что ты ёрничаешь, ехидничаешь или ставишь гостя в неловкое положение, ты у меня так просто не отделаешься. Ты понимаешь, что можешь довести до международного скандала?
Вальдес поднял руки, отгораживаясь от усталого и какого-то выверенного гнева Альмейды:
— Всё, Рамон, ты меня убедил. Больше не повторится, вот честно. Только с уважением.
Откинувшись в кресле, Альмейда с подозрением смотрел на него, как будто ожидая очередного подвоха.
— И что ты так вцепился в этого Бермессера, — на пробу проворчал Вальдес. — Как будто лучше больше никого нет!
— Вон, — тихо и жутко произнёс Альмейда, поднимая на него тёмные глаза. Открыв рот и снова его закрыв, Вальдес сполз с подоконника, вытирая пыль форменными брюками. За его спиной проорала пролетевшая чайка. Вышел он тоже молча. Были минуты, когда проверять на себе степень гнева Альмейды не хотелось даже ему.
От адмиралтейства до дома Альмейда ходил пешком, благо ходьбы было всего на полчаса. Он ничего не боялся: ни осуждения, что-де, поступает не так, как положено по статусу, ни тёмных улиц, ни покушения, считая, что всё на свете предопределено и тот, кому суждено умереть, умрёт в назначенный срок.
Уже темнело, когда он, минуя узкие дворы, добрался до дома и, немного повозившись, открыл дверь. Щёлкнул выключателем в коридоре — и сразу его обволокло тишиной и чувством безопасности, какое бывало только здесь. Босиком Альмейда зашёл в гостиную, поставил будильник ровно на двадцать минут вперёд и лёг на диван. Выработанная за годы привычка спать днём по несколько минут подвела его в этот раз. Сон никак не шёл, никак не удавалось привести мысли в порядок, а это вселяло едва заметное беспокойство.
Наверное, нужно было попробовать прилечь в спальне, но он подозревал, что при виде уже много лет пустующей половины кровати всё будет окончательно испорчено.
Когда прозвенел будильник, Альмейда поднялся и стал переодеваться. У него оставалось полчаса до назначенного дриксенцам времени — и ровным счётом ничего, чтобы отвлекаться на посторонние мысли, глупые и тревожные.
Альмейда знал свои отрицательные стороны и был к ним беспощаден, прекрасно понимая, что для кого-то его молчаливость и собранность признак опасности, а не надёжности; что многих он отпугивает и лишь немногих привлекает. Жёстко очерченный круг друзей неохотно раздавался, чтобы пустить кого-то ещё, вернее, не раздавался вовсе, — и чья вина была в том, что одному слишком просторно в постели? Альмейда умел скрывать правду, но только не от себя. Каждый друг был ему только другом, и порой от осознания этого хотелось выть. Что женщинам возле Первого адмирала делать нечего, Ротгер догадался первым, углядел истину нахальными глазищами, подслушал у своих ведьм — впрочем, есть ли эти ведьмы или он только рассказывает длинную-предлинную сказку, стараясь расцветить и перекроить мир под себя? Только и Ротгер ещё не знал самого главного. Как из горького одиночества, долгих вечеров, пустоты дома и рабочей суеты, из весеннего дождя, трещин в асфальте, трамвайного звона и ошеломляюще светлого пространства зала для заседаний, из шума моря и далёкого гудения входящих в залив судов, из официальных бумаг и незнакомого холода чужой страны навстречу вдруг шагнула живая мечта. Неявная, таящаяся до поры, притворяющаяся не тем, что есть на самом деле, требующая, чтобы сначала её разглядели среди окружающей пестроты или строгости, разглядели за надменностью, безупречностью и выверенностью — и полюбили такой, какая она есть. Потому что мечта не спрашивает, когда ей сбываться, она просто сбывается.
Альмейда пел бы, если бы песня смогла выразить всё, о чём он думал, когда узнал и поверил. Но теперь оставалось самое сложное. Ведь мечта и сама не знала, что она чья-то мечта и уже сбылась.
Неформальная встреча подразумевала, что можно, как змея кожу, на некоторое время сбросить форму и ходить в гражданском. Вальдес подобными случаями пользовался с удовольствием, Альмейда, напротив, чувствовал себя без кителя несколько неловко. Деловой костюм был плохой заменой, но всё же позволял сохранить иллюзию солидности. Она как раз и могла отпугнуть, но Альмейда уже сделал ставку на надёжность и доверие и не собирался отступать.
Вальдес явился в рваных джинсах — в дыры виднелись его колени, — в бандане и в кошмарном зелёном галстуке поверх ослепительно белой рубашки.
— Это не повод начать издеваться над человеком.
— Это для тебя не повод, а для меня как раз-то и повод! — негодующе фыркнул Вальдес. — Может быть, у меня на него аллергия!
Альмейда редко грохал кулаком по столу, жалел стол, но в этот раз не сдержался. Вальдес едва не сверзился с подоконника.
— Ротгер, — прорычал Альмейда. — Ты будешь обращаться к Бермессеру уважительно, ты меня понял? Если я ещё хоть раз услышу, что ты ёрничаешь, ехидничаешь или ставишь гостя в неловкое положение, ты у меня так просто не отделаешься. Ты понимаешь, что можешь довести до международного скандала?
Вальдес поднял руки, отгораживаясь от усталого и какого-то выверенного гнева Альмейды:
— Всё, Рамон, ты меня убедил. Больше не повторится, вот честно. Только с уважением.
Откинувшись в кресле, Альмейда с подозрением смотрел на него, как будто ожидая очередного подвоха.
— И что ты так вцепился в этого Бермессера, — на пробу проворчал Вальдес. — Как будто лучше больше никого нет!
— Вон, — тихо и жутко произнёс Альмейда, поднимая на него тёмные глаза. Открыв рот и снова его закрыв, Вальдес сполз с подоконника, вытирая пыль форменными брюками. За его спиной проорала пролетевшая чайка. Вышел он тоже молча. Были минуты, когда проверять на себе степень гнева Альмейды не хотелось даже ему.
От адмиралтейства до дома Альмейда ходил пешком, благо ходьбы было всего на полчаса. Он ничего не боялся: ни осуждения, что-де, поступает не так, как положено по статусу, ни тёмных улиц, ни покушения, считая, что всё на свете предопределено и тот, кому суждено умереть, умрёт в назначенный срок.
Уже темнело, когда он, минуя узкие дворы, добрался до дома и, немного повозившись, открыл дверь. Щёлкнул выключателем в коридоре — и сразу его обволокло тишиной и чувством безопасности, какое бывало только здесь. Босиком Альмейда зашёл в гостиную, поставил будильник ровно на двадцать минут вперёд и лёг на диван. Выработанная за годы привычка спать днём по несколько минут подвела его в этот раз. Сон никак не шёл, никак не удавалось привести мысли в порядок, а это вселяло едва заметное беспокойство.
Наверное, нужно было попробовать прилечь в спальне, но он подозревал, что при виде уже много лет пустующей половины кровати всё будет окончательно испорчено.
Когда прозвенел будильник, Альмейда поднялся и стал переодеваться. У него оставалось полчаса до назначенного дриксенцам времени — и ровным счётом ничего, чтобы отвлекаться на посторонние мысли, глупые и тревожные.
Альмейда знал свои отрицательные стороны и был к ним беспощаден, прекрасно понимая, что для кого-то его молчаливость и собранность признак опасности, а не надёжности; что многих он отпугивает и лишь немногих привлекает. Жёстко очерченный круг друзей неохотно раздавался, чтобы пустить кого-то ещё, вернее, не раздавался вовсе, — и чья вина была в том, что одному слишком просторно в постели? Альмейда умел скрывать правду, но только не от себя. Каждый друг был ему только другом, и порой от осознания этого хотелось выть. Что женщинам возле Первого адмирала делать нечего, Ротгер догадался первым, углядел истину нахальными глазищами, подслушал у своих ведьм — впрочем, есть ли эти ведьмы или он только рассказывает длинную-предлинную сказку, стараясь расцветить и перекроить мир под себя? Только и Ротгер ещё не знал самого главного. Как из горького одиночества, долгих вечеров, пустоты дома и рабочей суеты, из весеннего дождя, трещин в асфальте, трамвайного звона и ошеломляюще светлого пространства зала для заседаний, из шума моря и далёкого гудения входящих в залив судов, из официальных бумаг и незнакомого холода чужой страны навстречу вдруг шагнула живая мечта. Неявная, таящаяся до поры, притворяющаяся не тем, что есть на самом деле, требующая, чтобы сначала её разглядели среди окружающей пестроты или строгости, разглядели за надменностью, безупречностью и выверенностью — и полюбили такой, какая она есть. Потому что мечта не спрашивает, когда ей сбываться, она просто сбывается.
Альмейда пел бы, если бы песня смогла выразить всё, о чём он думал, когда узнал и поверил. Но теперь оставалось самое сложное. Ведь мечта и сама не знала, что она чья-то мечта и уже сбылась.
Неформальная встреча подразумевала, что можно, как змея кожу, на некоторое время сбросить форму и ходить в гражданском. Вальдес подобными случаями пользовался с удовольствием, Альмейда, напротив, чувствовал себя без кителя несколько неловко. Деловой костюм был плохой заменой, но всё же позволял сохранить иллюзию солидности. Она как раз и могла отпугнуть, но Альмейда уже сделал ставку на надёжность и доверие и не собирался отступать.
Вальдес явился в рваных джинсах — в дыры виднелись его колени, — в бандане и в кошмарном зелёном галстуке поверх ослепительно белой рубашки.
Страница 4 из 31
