Фандом: Сотня. Беллами отправляется ремонтировать поломку в теплоотводе, Мерфи находит учебник, а Эхо учится доверять мужчинам-целителям.
Добавить в моё избранное
41 мин, 49 сек 18368
— Хорошо, — отозвалась Эхо, и Беллами захотелось дать Джону пинка, но тот уже отошел и, судя по звуку, закрыл за собой дверь.
Мог бы и поинтересоваться, надо ли рассказывать ей первой. Беллами не был готов с кем-то еще обсуждать то, что случилось, а тем более с Эхо. Он и сам-то еще не до конца все осознал. Конечно, она бы скоро все узнала, но зачем прямо сейчас? Ей нельзя нервничать, а он сейчас очень плохой утешитель.
Надо было что-то сказать или сделать, но Эхо молчала, а Беллами вдруг осознал, что не понимает, где находится. Где кровать, где дверь, где стол, куда можно шагнуть, а куда нельзя… Он попытался вдохнуть поглубже, чтобы успокоиться, но смог только издать какой-то сиплый звук, с ужасом понимая, что не может дышать, как будто из каюты воздух вышел вместе с Джоном, а вдобавок еще и пол куда-то наклонился, возникло тошнотворное ощущение, словно мир вокруг начал вращаться, а в темноте это было особенно жутко, и почему-то стало дико холодно, так что внутри все сжалось — то ли от этого холода, то ли от недостатка кислорода, — и он упал бы, если бы его не подхватили.
— Шшш, — раздался совсем рядом у щеки голос Эхо, одной рукой она обхватила его за пояс, другую положила на его запястье. — Все хорошо, я с тобой. Кровать впереди, два шага. Осторожно…
Беллами обрел точку опоры, и мир замедлил свое вращение в темноте. Тепло ладони Эхо постепенно вытесняло мерзкий холод, и легкие, наконец, отпустило, позволив вдохнуть. Первый шаг дался с трудом, второй значительно проще. Эхо помогла ему сесть, а потом и лечь, поправила подушку под головой и села рядом — так, чтобы он чувствовал ее прикосновение. Это успокаивало, но, по мере того, как отступала волна этого внезапного иррационального страха непонятно чего, накатывала новая.
— Я не вижу, — сказал он сипло, как будто Эхо еще не поняла и ей надо было непременно услышать эти слова от него. — Ни черта не вижу. Даже если снять повязку.
— Я знаю, — мягко сказала она, и ее пальцы коснулись его щеки, скользнули к виску, ласково прошлись по волосам, отводя прядки со лба. — Джон сказал, что повязку лучше не снимать, пока свет горит. Твоим глазам нужна темнота и покой.
— Он шарлатан, — невольно улыбнулся Беллами, и тут же внутри все снова сжалось: а ведь Джон и правда не знает, что делать дальше…
— Может быть, но если тебя ослепил свет, будет правильно дать твоим глазам от него отдохнуть. Хуже не будет точно. — Она говорила спокойно, словно они обсуждали очередной порез на руке после работы в мастерской. Беллами хотел возмутиться, но вдруг понял, что страха больше нет. Они правы, Джон и Эхо. Если не знаешь, как помочь — просто не вреди. Логично, да.
То ли от нервов, то ли от непроходящей темноты, то ли та вспышка повредила не только глазам, но Беллами довольно скоро провалился в беспокойный сон, заполненный лабиринтом технических ходов, ведущих куда угодно, только не в привычные коридоры Кольца: он слышал то жуткий звук дрели для извлечения костного мозга, то голос Питера Колтона, умирающего от черного дождя где-то в тех ходах, то крик Октавии «ты мертв для меня!», то плач младенца, и никак не мог понять — плачет это О, завернутая в мамину шаль, или это его собственный ребенок, который родился, пока он ползал в этих лабиринтах; а потом за очередным поворотом ему в лицо полыхнуло пламенем взрыва от кислотных цистерн, а бежать было некуда, и оставалось только кричать…
Темнота после мельтешения металлических труб и кислотного огня оказалась даже приятна. Беллами открыл глаза и несколько секунд пытался что-то разглядеть — обычно свет не гасили полностью, и едва видимая подсветка позволяла ориентироваться в каюте… Ему понадобился десяток секунд, чтобы вспомнить, что эту темноту никакая подсветка не рассеет, и еще десяток, чтобы подавить приступ отчаяния. Слегка успокоившись, в тишине он услышал ровное дыхание Эхо, спящей рядом. Значит, ночь. И значит, он не орал во сне, не разбудил.
Следующая пара дней протащилась муторно и душно, как дорога по болоту, куда они однажды забрели с патрулем. Вроде, инвалидом Беллами не был. Руки-ноги целы, и встать с кровати было нетрудно. Трудно было сделать от нее хотя бы шаг. Сперва ему помогала Эхо — водила по комнате, считая вместе с ним шаги, чтобы он запомнил, где что находится, потом к обеду пришла Эмори — не с едой, как он думал, а с поручением от Джона, который отправился с Монти на ремонт того самого участка, где вчера облажался Беллами: встать на ноги и пойти в столовую. «Нечего разваливаться», — процитировала Эмори и решительно ухватила Беллами за руку. Эхо не выпустила вторую, и так втроем они и дошли до столовой, где хлопотала Харпер. Там они вскоре дождались Рейвен и ремонтную бригаду. Эхо и Эмори с двух сторон подсказывали ему, где что лежит, подсовывали ложку, стакан и крекеры, а остальные делали вид, что все нормально и трепались ни о чем и обо всем.
Мог бы и поинтересоваться, надо ли рассказывать ей первой. Беллами не был готов с кем-то еще обсуждать то, что случилось, а тем более с Эхо. Он и сам-то еще не до конца все осознал. Конечно, она бы скоро все узнала, но зачем прямо сейчас? Ей нельзя нервничать, а он сейчас очень плохой утешитель.
Надо было что-то сказать или сделать, но Эхо молчала, а Беллами вдруг осознал, что не понимает, где находится. Где кровать, где дверь, где стол, куда можно шагнуть, а куда нельзя… Он попытался вдохнуть поглубже, чтобы успокоиться, но смог только издать какой-то сиплый звук, с ужасом понимая, что не может дышать, как будто из каюты воздух вышел вместе с Джоном, а вдобавок еще и пол куда-то наклонился, возникло тошнотворное ощущение, словно мир вокруг начал вращаться, а в темноте это было особенно жутко, и почему-то стало дико холодно, так что внутри все сжалось — то ли от этого холода, то ли от недостатка кислорода, — и он упал бы, если бы его не подхватили.
— Шшш, — раздался совсем рядом у щеки голос Эхо, одной рукой она обхватила его за пояс, другую положила на его запястье. — Все хорошо, я с тобой. Кровать впереди, два шага. Осторожно…
Беллами обрел точку опоры, и мир замедлил свое вращение в темноте. Тепло ладони Эхо постепенно вытесняло мерзкий холод, и легкие, наконец, отпустило, позволив вдохнуть. Первый шаг дался с трудом, второй значительно проще. Эхо помогла ему сесть, а потом и лечь, поправила подушку под головой и села рядом — так, чтобы он чувствовал ее прикосновение. Это успокаивало, но, по мере того, как отступала волна этого внезапного иррационального страха непонятно чего, накатывала новая.
— Я не вижу, — сказал он сипло, как будто Эхо еще не поняла и ей надо было непременно услышать эти слова от него. — Ни черта не вижу. Даже если снять повязку.
— Я знаю, — мягко сказала она, и ее пальцы коснулись его щеки, скользнули к виску, ласково прошлись по волосам, отводя прядки со лба. — Джон сказал, что повязку лучше не снимать, пока свет горит. Твоим глазам нужна темнота и покой.
— Он шарлатан, — невольно улыбнулся Беллами, и тут же внутри все снова сжалось: а ведь Джон и правда не знает, что делать дальше…
— Может быть, но если тебя ослепил свет, будет правильно дать твоим глазам от него отдохнуть. Хуже не будет точно. — Она говорила спокойно, словно они обсуждали очередной порез на руке после работы в мастерской. Беллами хотел возмутиться, но вдруг понял, что страха больше нет. Они правы, Джон и Эхо. Если не знаешь, как помочь — просто не вреди. Логично, да.
То ли от нервов, то ли от непроходящей темноты, то ли та вспышка повредила не только глазам, но Беллами довольно скоро провалился в беспокойный сон, заполненный лабиринтом технических ходов, ведущих куда угодно, только не в привычные коридоры Кольца: он слышал то жуткий звук дрели для извлечения костного мозга, то голос Питера Колтона, умирающего от черного дождя где-то в тех ходах, то крик Октавии «ты мертв для меня!», то плач младенца, и никак не мог понять — плачет это О, завернутая в мамину шаль, или это его собственный ребенок, который родился, пока он ползал в этих лабиринтах; а потом за очередным поворотом ему в лицо полыхнуло пламенем взрыва от кислотных цистерн, а бежать было некуда, и оставалось только кричать…
Темнота после мельтешения металлических труб и кислотного огня оказалась даже приятна. Беллами открыл глаза и несколько секунд пытался что-то разглядеть — обычно свет не гасили полностью, и едва видимая подсветка позволяла ориентироваться в каюте… Ему понадобился десяток секунд, чтобы вспомнить, что эту темноту никакая подсветка не рассеет, и еще десяток, чтобы подавить приступ отчаяния. Слегка успокоившись, в тишине он услышал ровное дыхание Эхо, спящей рядом. Значит, ночь. И значит, он не орал во сне, не разбудил.
Следующая пара дней протащилась муторно и душно, как дорога по болоту, куда они однажды забрели с патрулем. Вроде, инвалидом Беллами не был. Руки-ноги целы, и встать с кровати было нетрудно. Трудно было сделать от нее хотя бы шаг. Сперва ему помогала Эхо — водила по комнате, считая вместе с ним шаги, чтобы он запомнил, где что находится, потом к обеду пришла Эмори — не с едой, как он думал, а с поручением от Джона, который отправился с Монти на ремонт того самого участка, где вчера облажался Беллами: встать на ноги и пойти в столовую. «Нечего разваливаться», — процитировала Эмори и решительно ухватила Беллами за руку. Эхо не выпустила вторую, и так втроем они и дошли до столовой, где хлопотала Харпер. Там они вскоре дождались Рейвен и ремонтную бригаду. Эхо и Эмори с двух сторон подсказывали ему, где что лежит, подсовывали ложку, стакан и крекеры, а остальные делали вид, что все нормально и трепались ни о чем и обо всем.
Страница 5 из 12
