Фандом: Сотня. Беллами отправляется ремонтировать поломку в теплоотводе, Мерфи находит учебник, а Эхо учится доверять мужчинам-целителям.
Добавить в моё избранное
41 мин, 49 сек 18380
Не то чтобы у него был богатый опыт, но может, если он это скажет вслух, Эхо будет поспокойнее.
— Я принимал роды, — сказал он. — Октавия. Конечно, акушером я не был, в пять-то лет, но процесс представляю. Врезался в память на всю жизнь.
Это была правда. Он тогда, в детстве, не понимал, что происходит, но помнил, как в перерывах между разговорами с ним стонала мама, затыкая себе рот, как потом из нее ему на руки буквально выпало теплое мокрое тельце, когда он еще не знал, что это — сестра… Помнил, как помогал перевязывать суровой ниткой длинный стебель-пуповину, соединявший младенца и их маму, помнил, как было страшно, когда мама ножницами перерезала этот стебелек, отрывая Октавию от себя и вручая ее Беллами. Помнил, как та издала первый слабый крик у него на руках…
В наступившей тишине только шумно выдыхала Эхо.
— Значит, ты, по крайней мере, понимаешь, чего ждать, даже лучше меня, — сказал наконец Джон. — К тому же все равно ничего не увидишь, так что в обморок не свалишься. А теперь давай работать. Для начала тебе надо вымыть руки, как уж получится, а потом определить, насколько раскрыта шейка…
Беллами попытался зажмуриться под своей повязкой, с тоской припоминая картинки в отобранном тогда учебнике.
— Я ничего не вижу, помнишь?
— Там нечего видеть, это все равно руками определяют. Эхо сказала, вы флягу нашли, там воды хватит?
Воды было много, потому Рейвен ее и не унесла, видимо, — и тяжело, и зачем, все равно собиралась на следующее утро снова прийти.
«Мытье», конечно, оказалось весьма относительным, но иначе все равно не вышло бы.
Холодея от каждого собственного неуклюжего движения в Эхо, вызывающего у нее короткие стоны, Беллами с подачи Джона пришел к выводу, что дверь открыть и правда не успеют. Судя по зачитанным из динамика сведениям из учебника, Эхо должна была начать собственно рожать с минуты на минуту.
— Ты справишься, — вдруг выдохнула она, когда Беллами сказал это вслух. — Мы справимся, вместе. — Ее рука нашла его ладонь и сжала, словно подбадривая. — Это не трудно. Наши женщины рожали и в худших условиях, тут хоть тепло и…
Она умолкла, сильнее сжав пальцы, и Беллами понял, что это снова схватка. Они стали частыми, более долгими, и уже заставляли Эхо стонать и иногда даже вскрикивать.
«Это нормально», — подумал он, снова вспомнив маму. Та тоже так себя вела. И тоже старалась сдерживаться, потому что на крики прибежали бы соседи, и ее тайна оказалась бы раскрыта…
— Ты можешь кричать, — сказал он, нашел лицо Эхо и осторожно вытер влажный лоб куском ткани, оторванным от полотенца. — Ты не в лагере врага на допросе, ты рожаешь. Не молчи, ладно?
Спустя несколько минут он почти пожалел о своих словах, потому что крик Эхо делал ему больнее, чем ее стоны… но зато ей так явно стало легче. Значит, все правильно.
Если бы не спокойный голос Джона в динамике, Беллами паниковал бы куда сильнее. Но докладывать о происходящем надо было так же спокойно, чтобы не пугать Эхо и не волновать почем зря Джона, который все равно ничем не мог помочь, кроме советов. А советы скоро пригодились, потому что во время следующего осмотра Беллами обнаружил нечто новое под пальцами, Джон заявил, что это прорезалась головка, и вот теперь процесс по-настоящему пошел.
Пошел процесс так стремительно, что Беллами не успел испугаться, но зато почти успел оглохнуть, потому что Эхо, кажется, решила подгонять младенца криком. Стоило отдать ей должное, она даже не ругалась, против ожиданий, словно опасалась научить младенца не тем словам. А вот Беллами уже был готов материться по-черному, потому что он устал бояться, не зная, чем все закончится, устал ничего не видеть и действовать на ощупь, устал слушать Джона и понимать, что если что-то пойдет не так — тот не поможет. Но он делал над собой усилие и продолжал давать подробный устный отчет о происходящем, а в промежутках успевал отирать пот с лица Эхо, гладить ее по волосам и как можно более спокойно говорить что-то оптимистичное, содержание чего сам улавливал очень отдаленно: но, разумеется, общий смысл был «все будет хорошо».
А потом промежутки закончились, и внезапно у Беллами случился очередной приступ паники, на этот раз от того, что в его руках снова, как много лет назад, оказалось теплое и скользкое тельце ребенка. Он ухитрился его не выронить, а поймать и даже завернуть в полотенце. Судя по тому, как расслабилась и умолкла, тяжело дыша, Эхо, ее отпустило, наконец. Ну, ребенок же родился.
Ребенок родился.
Их с Эхо ребенок.
Его собственный. Лежит у него на руках. И не шевелится.
— Белл…
Голос Эхо, такой далекий, пробился сквозь усталость и страх. Надо ей что-то сказать, но что?
— Беллами! — А это Джон в динамике. — Что у вас там? Вы связь отключили, что ли? Белл!
— Почему так тихо?
— Я принимал роды, — сказал он. — Октавия. Конечно, акушером я не был, в пять-то лет, но процесс представляю. Врезался в память на всю жизнь.
Это была правда. Он тогда, в детстве, не понимал, что происходит, но помнил, как в перерывах между разговорами с ним стонала мама, затыкая себе рот, как потом из нее ему на руки буквально выпало теплое мокрое тельце, когда он еще не знал, что это — сестра… Помнил, как помогал перевязывать суровой ниткой длинный стебель-пуповину, соединявший младенца и их маму, помнил, как было страшно, когда мама ножницами перерезала этот стебелек, отрывая Октавию от себя и вручая ее Беллами. Помнил, как та издала первый слабый крик у него на руках…
В наступившей тишине только шумно выдыхала Эхо.
— Значит, ты, по крайней мере, понимаешь, чего ждать, даже лучше меня, — сказал наконец Джон. — К тому же все равно ничего не увидишь, так что в обморок не свалишься. А теперь давай работать. Для начала тебе надо вымыть руки, как уж получится, а потом определить, насколько раскрыта шейка…
Беллами попытался зажмуриться под своей повязкой, с тоской припоминая картинки в отобранном тогда учебнике.
— Я ничего не вижу, помнишь?
— Там нечего видеть, это все равно руками определяют. Эхо сказала, вы флягу нашли, там воды хватит?
Воды было много, потому Рейвен ее и не унесла, видимо, — и тяжело, и зачем, все равно собиралась на следующее утро снова прийти.
«Мытье», конечно, оказалось весьма относительным, но иначе все равно не вышло бы.
Холодея от каждого собственного неуклюжего движения в Эхо, вызывающего у нее короткие стоны, Беллами с подачи Джона пришел к выводу, что дверь открыть и правда не успеют. Судя по зачитанным из динамика сведениям из учебника, Эхо должна была начать собственно рожать с минуты на минуту.
— Ты справишься, — вдруг выдохнула она, когда Беллами сказал это вслух. — Мы справимся, вместе. — Ее рука нашла его ладонь и сжала, словно подбадривая. — Это не трудно. Наши женщины рожали и в худших условиях, тут хоть тепло и…
Она умолкла, сильнее сжав пальцы, и Беллами понял, что это снова схватка. Они стали частыми, более долгими, и уже заставляли Эхо стонать и иногда даже вскрикивать.
«Это нормально», — подумал он, снова вспомнив маму. Та тоже так себя вела. И тоже старалась сдерживаться, потому что на крики прибежали бы соседи, и ее тайна оказалась бы раскрыта…
— Ты можешь кричать, — сказал он, нашел лицо Эхо и осторожно вытер влажный лоб куском ткани, оторванным от полотенца. — Ты не в лагере врага на допросе, ты рожаешь. Не молчи, ладно?
Спустя несколько минут он почти пожалел о своих словах, потому что крик Эхо делал ему больнее, чем ее стоны… но зато ей так явно стало легче. Значит, все правильно.
Если бы не спокойный голос Джона в динамике, Беллами паниковал бы куда сильнее. Но докладывать о происходящем надо было так же спокойно, чтобы не пугать Эхо и не волновать почем зря Джона, который все равно ничем не мог помочь, кроме советов. А советы скоро пригодились, потому что во время следующего осмотра Беллами обнаружил нечто новое под пальцами, Джон заявил, что это прорезалась головка, и вот теперь процесс по-настоящему пошел.
Пошел процесс так стремительно, что Беллами не успел испугаться, но зато почти успел оглохнуть, потому что Эхо, кажется, решила подгонять младенца криком. Стоило отдать ей должное, она даже не ругалась, против ожиданий, словно опасалась научить младенца не тем словам. А вот Беллами уже был готов материться по-черному, потому что он устал бояться, не зная, чем все закончится, устал ничего не видеть и действовать на ощупь, устал слушать Джона и понимать, что если что-то пойдет не так — тот не поможет. Но он делал над собой усилие и продолжал давать подробный устный отчет о происходящем, а в промежутках успевал отирать пот с лица Эхо, гладить ее по волосам и как можно более спокойно говорить что-то оптимистичное, содержание чего сам улавливал очень отдаленно: но, разумеется, общий смысл был «все будет хорошо».
А потом промежутки закончились, и внезапно у Беллами случился очередной приступ паники, на этот раз от того, что в его руках снова, как много лет назад, оказалось теплое и скользкое тельце ребенка. Он ухитрился его не выронить, а поймать и даже завернуть в полотенце. Судя по тому, как расслабилась и умолкла, тяжело дыша, Эхо, ее отпустило, наконец. Ну, ребенок же родился.
Ребенок родился.
Их с Эхо ребенок.
Его собственный. Лежит у него на руках. И не шевелится.
— Белл…
Голос Эхо, такой далекий, пробился сквозь усталость и страх. Надо ей что-то сказать, но что?
— Беллами! — А это Джон в динамике. — Что у вас там? Вы связь отключили, что ли? Белл!
— Почему так тихо?
Страница 9 из 12
