Фандом: Ориджиналы. Родная мать в упор не замечает, что он парень, но хотя бы сшила вместо красного чепчика голубой. И к нелюбимой бабке с корзиной пирожков ему тоже придется пройтись, и даже Серого Волка встретить. Но, к счастью, он будет не один. Накануне путешествия к занемогшей старушенции он отправится в свой любимый андерграунд-бар посреди леса, найдет себе там принцессу Златовласку, а также вдоволь приключений на буйную задницу.
Добавить в моё избранное
172 мин, 35 сек 3959
или четырежды? Я не мог прочитать в умных книгах, что быстрые победы добром не кончаются и добра не принесут, потому что умные книги недостаточно умны, чтоб о таком писать. И пришлось до всего доходить эмпирическим путем, методом собственной пробы и ошибки. Будучи по ряду причин склонным к драматизации событий, я решил, что ты моя ошибка, и собрался вырывать тебя вместе с аортой, близлежащим куском плевры и околосердечной сумкой. Я знаю, что говорю как настоящий фрик и ты меня понимаешь примерно так же хорошо, как лекцию по физике на китайском, но потерпи уж… раз любишь меня. В общем, я понял, что, только послав тебя подальше, я добьюсь какой-нибудь ясности и дружности с собственной головой. Например, ты вернешься, покажешь, что тебе не все равно. Возможно, ты вскроешь, что плохо спишь без меня, страдаешь несварением желудка, хочешь уйти в запой или, наоборот, не хочешь… — в нежной осторожности он зажал Ангелу рот, чтоб тот не перебивал, и закончил: — Пойми, я точно знаю, что был твоим мимолетным афтерпати-трофеем. Я не злюсь и не обижаюсь на это. Я просто захотел стать чем-то большим. Ну хоть попробовать. По праву крови или по праву личного ничем не оправданного высокомерия мне нравятся восхитительные, уникальные и сногсшибательные вещи. А ты восхитительный. И сногсшибательный. И почти наверняка уникальный. Предмет всеобщей зависти, если суметь тобой завладеть. Ты был ничей — а стал мой. Как я уже сказал тебе перед расставанием… я не хочу представлять тебя родителям. Я не вправе решать за тебя, но если бы мог — спрятался бы с тобой под семь замков. Любил бы втайне. Позволив тебе делать со мной любые бесстыжие безобразия, воплощать самые смелые перверсии, без сна и роздыху… укрыв от всех своим глупым ревнивым оком. Да, я глупый.
Кси отнял руку, освободив Ангелу рот. Повернул к себе лицом. И постарался сам не трепетать от безумного волнения. Паранойя нашептывала, что провал близок как никогда, метод проб и ошибок ничего не дал, стоящий перед ним человек — конченый лицемер, на любовь не способный, и ему, нежному нераспустившемуся золотому цветку, остается лишь найти в проклятом отчем замке забытое кем-то по небрежности веретено, уколоть палец и сократить этот ужасный путь из гвоздей и битого стекла. «Быть подростком — один сплошной вынос мозга», — с сожалением резюмировал он, пока Черный Берет моргал, собираясь по кусочкам после шквала признаний.
— Ксавьер, я тебя ненавижу. Проверил меня? Доволен? Но хватит болтовни… — и он вставил бедро между коленей Принца, заставив их раздвинуться, а затем обхватить его, приподнявшись вверх. И все костюмы наконец-то были мужскими и удобными и не мешали телу вжиматься в тело, и рот послушно раскрылся подо ртом и наполнился чужой слюной, не успевая сглатывать, а язык коварно не сплелся с языком, занятый сосанием и вылизыванием и шантажом в виде добычи коротких стонов, а за ними последовало жаркое поднятие и набухание крайней плоти, и трение ее ткань через ткань. И вроде бы уже хватит, остановить пора сладкий неконтролируемый садизм, ведь ясно, что в карете никто не потрахается при живом кучере, но тело кричит всё громче в лихорадке начавшегося пассажа кайфа, оно страшнее героина, ведь не синтетическое, а заботливо выращенное и врезанное в кровь самой природой, ну как ему противостоять? И потребность куда-то идти и кому-то отчитываться заведомо отброшена и послана к черту, и опасность быть обнаруженными и застуканными — пинком под зад, послана всё туда же, к черту, да само дыхание забыто, убито и выброшено к черту, как и все прочие инстинкты, есть лишь одно конкретное желание, и оно граничит с каннибализмом. Эти двое были созданы раздельно, из разных сортов песка, дерьма и глины, как попало и где пришлось — волей случая. Определенно, им самим взбрела в голову несуразность, что они подходят друг другу. И, начиная с этого момента, они убьют любого, кто посмеет усомниться в их единстве, станцуют на его трупе и продолжат свой охренительный секс: ментальный, сакральный, физический, воображаемый и тот, которым они заняты прямо сейчас — изощренный в своей тонкости, шагнувшей сквозь грань приличий и разврата, сквозь одежду, совсем не ставшую прозрачной, без привлечения нужных органов, только медленная внешняя пенетрация, только дурдом нервных всхлипываний и нервных окончаний, только артобстрел, только хардкор. И одному кажется, что до этого он просто не жил, а второму — что он застрелился из арбалета, но застрелился счастливым, застигнутым врасплох на пике эйфории, во взрыве жестких, сугубо личных плотских ощущений. Но, на минуточку, зачем ему голый освобожденный дух, если над чувствами властвует плоть? Он не такой дурак, он останется эгоистом в нежном симбиозе с телом, он алчет другое тело, алчет еще и еще в акте разрешенного формального каннибализма, в акте поедания плоти плотью, и ни одного из них при этом не становится меньше, хотя кусочек откусывается за кусочком, смакуется жадно, в языке и горле, и на кончике набухшего члена, на поверхности раздразненной плоти.
Кси отнял руку, освободив Ангелу рот. Повернул к себе лицом. И постарался сам не трепетать от безумного волнения. Паранойя нашептывала, что провал близок как никогда, метод проб и ошибок ничего не дал, стоящий перед ним человек — конченый лицемер, на любовь не способный, и ему, нежному нераспустившемуся золотому цветку, остается лишь найти в проклятом отчем замке забытое кем-то по небрежности веретено, уколоть палец и сократить этот ужасный путь из гвоздей и битого стекла. «Быть подростком — один сплошной вынос мозга», — с сожалением резюмировал он, пока Черный Берет моргал, собираясь по кусочкам после шквала признаний.
— Ксавьер, я тебя ненавижу. Проверил меня? Доволен? Но хватит болтовни… — и он вставил бедро между коленей Принца, заставив их раздвинуться, а затем обхватить его, приподнявшись вверх. И все костюмы наконец-то были мужскими и удобными и не мешали телу вжиматься в тело, и рот послушно раскрылся подо ртом и наполнился чужой слюной, не успевая сглатывать, а язык коварно не сплелся с языком, занятый сосанием и вылизыванием и шантажом в виде добычи коротких стонов, а за ними последовало жаркое поднятие и набухание крайней плоти, и трение ее ткань через ткань. И вроде бы уже хватит, остановить пора сладкий неконтролируемый садизм, ведь ясно, что в карете никто не потрахается при живом кучере, но тело кричит всё громче в лихорадке начавшегося пассажа кайфа, оно страшнее героина, ведь не синтетическое, а заботливо выращенное и врезанное в кровь самой природой, ну как ему противостоять? И потребность куда-то идти и кому-то отчитываться заведомо отброшена и послана к черту, и опасность быть обнаруженными и застуканными — пинком под зад, послана всё туда же, к черту, да само дыхание забыто, убито и выброшено к черту, как и все прочие инстинкты, есть лишь одно конкретное желание, и оно граничит с каннибализмом. Эти двое были созданы раздельно, из разных сортов песка, дерьма и глины, как попало и где пришлось — волей случая. Определенно, им самим взбрела в голову несуразность, что они подходят друг другу. И, начиная с этого момента, они убьют любого, кто посмеет усомниться в их единстве, станцуют на его трупе и продолжат свой охренительный секс: ментальный, сакральный, физический, воображаемый и тот, которым они заняты прямо сейчас — изощренный в своей тонкости, шагнувшей сквозь грань приличий и разврата, сквозь одежду, совсем не ставшую прозрачной, без привлечения нужных органов, только медленная внешняя пенетрация, только дурдом нервных всхлипываний и нервных окончаний, только артобстрел, только хардкор. И одному кажется, что до этого он просто не жил, а второму — что он застрелился из арбалета, но застрелился счастливым, застигнутым врасплох на пике эйфории, во взрыве жестких, сугубо личных плотских ощущений. Но, на минуточку, зачем ему голый освобожденный дух, если над чувствами властвует плоть? Он не такой дурак, он останется эгоистом в нежном симбиозе с телом, он алчет другое тело, алчет еще и еще в акте разрешенного формального каннибализма, в акте поедания плоти плотью, и ни одного из них при этом не становится меньше, хотя кусочек откусывается за кусочком, смакуется жадно, в языке и горле, и на кончике набухшего члена, на поверхности раздразненной плоти.
Страница 31 из 48
