Не прости нам долги наши

Проходит, наверное, час, прежде чем Сэм успокаивается, и, если бы его видели сейчас — будущего успешного адвоката — с красными опухшими глазами и разбитым взглядом сломанного человека, то, наверное, он стал бы посмешищем.

Да плевать.

Сэм поднимается с земли, оставляя в ней, рядом с Дином, часть себя, и некоторое время смотрит на могилу, где лежит его брат, его старший брат — чертов пример для подражания в детстве. Его чертов недосягаемый предел на всю жизнь.

Его самая страшная гордость и самая большая боль.

Он вернется сюда завтра. И послезавтра. И, может быть, послепослезавтра.

Он потратит целую жизнь на то, чтобы приходить сюда как можно чаще, чтобы иллюзорно думать о том, что так он сможет восполнить все то, что потерял за эти десять лет.

Он не найдет то, что потерял, никогда не найдет, но, может, он хотя бы позволит найти это Дину.

Сэм понятия не имеет, как скажет об этом матери, не знает, как убедит ее, но уверен: она поймет. Он понимает, насколько жестоко это будет, как подло он поступит, но ни у одного из них нет права на эту реабилитацию. Не сейчас.

Ничтожное, чем они могут показать Дину, что все-таки любят его, это помнить его таким, каким они его никогда не знали.

Сэм знает, что его дочь станет вечной фанаткой дяди, которого она ни разу не видела.

Сэм знает, что Джесс устроит ему скандал, когда Сэм расскажет ей, как они поступили с Дином, а потом, когда он успокоит ее, рыдающую в его объятиях, она категорическим тоном заявит, что Сэм ни черта не понимает в цветах и поэтому завтра они едут выбирать то, что посадят Дину на могилу. Она устроит ему там такое, что Сады Семирамиды покажутся ничтожными.

Сэм знает, что мать постареет за день на лет пять, но он подарит ей то, что от чего она сама отказалась когда-то, — любовь и гордость, и это станет самым прекрасным и невыносимым, что она когда-либо испытывала, но так же, как и Сэм, она никогда не пожалеет об этом.

Сэм знает, что и через год, и через пять лет, и через двадцать, все то, что он будет делать, он будет это делать для Дина, ради Дина, он будет тащить на себе тяжелый груз из ошибок и того, чего он не сделал и никогда не сделает, пока не получит короткую обрывочную записку без подписи, прекрасно поняв от кого она.

«Прекращай уже страдать, придурок. Он там себе места не находит».

И тогда наконец наступит освобождение, и Дин просто станет его охрененным старшим братом, а не острым шипом в его сердце, в который он вцепился и вонзал в себя еще глубже, чтобы было больнее, чтобы быть ближе.

Сейчас Сэм смотрит на свои ладони, перепачканные землей, и словно издалека слышит насмешливое, из далекого прошлого: «Иди умойся, коротышка, а не то мне вставят по первое число», и сразу следом, размазывая по лицу грязь и слезы: «Не реви ты, ну блин, Сэмми, хватит, ты сейчас наревешь здесь целую лужу, и я нафиг утону. Эй-эй, я просто пошутил! Я здесь, я никуда не уйду».

Сэм улыбается, и ему на мгновение среди деревьев на другом конце кладбища чудится образ двух мальчишек, запускающих в ночь воздушного змея.

Он разворачивается и медленно идет прочь с кладбища, и будто кто-то идет с ним рядом, нога в ногу.

Сэм достает телефон из кармана заледеневшими пальцами.

— Мам, это я. Нам нужно поговорить. И не подскажешь, где можно купить астры?