Фандом: Сверхъестественное. Они всеми силами пытались забыть Дина. Надо сказать, им это почти удалось.
Добавить в моё избранное
30 мин, 1 сек 4025
— Можно я… — Сэм опускает взгляд на дневник, который держит в руках, почти обнимает пальцами.
— Да, — кратко отвечает Бобби. — Он хотел бы, чтобы он был у тебя. И еще…
Бобби подходит к комоду, открывая верхний ящик, и что-то из него достает, сжав в кулаке.
— Вот, — он опускает Сэму на ладонь серебряную цепочку с кулоном в форме ключика. — Он сказал, если… если не получится, чтобы я отдал тебе. Это для… Аманды. Несколько лет назад ему сильно досталось, и он еле выкарабкался… это дала ему девушка, которую он тогда спас, — пришла к нему в больницу, пока он был в отключке, и вложила в ладонь вместе с запиской. Там было написано что-то вроде: «Когда-нибудь ты позволишь себя открыть», и Дин потом никогда ее не надевал, все время носил во внутреннем кармане. И недавно сказал, чтобы это было у его племянницы, пусть даже если она и не узнает от кого.
Сэм дрожащей рукой крепко, до боли, сжимает цепочку, и ему требуется титаническая сила, чтобы ровно сказать:
— Я передам. Она узнает.
Когда Сэм уходит, за ним тянется огромный след боли и сожалений, но взгляд Бобби, направленный ему в спину, больше не сковывает льдом.
Не за чем.
В его Аду слишком жарко, чтобы он мог это ощутить.
Сэм едет сразу на кладбище, так и не выпустив из рук дневник, — засовывает во внутренний карман пиджака, ощущая странное тепло, и направляется в то место, где все началось. Всего за несколько часов его жизнь перевернулась с ног на голову, а может, и развалилась руинами.
Уже темно, и, кажется, скоро снова начнется дождь, и когда Сэм ступает на прелые листья кладбищенской тропинки, ветер неистово бьет ему в лицо, словно стараясь сломать.
Он находит могилу Дина безошибочно, среди сотен похожих других. Цветы, лежащие на могиле, — их немного — чуть увяли, поникли, сморщившись, и Сэм делает себе отметку завтра прийти сюда с Джесс и посадить живые.
Астры.
Сэм почему-то уверен, что, если бы Дин любил цветы, это были бы астры.
Он садится на колени у могилы прямо в грязь, наплевав на дорогущие брюки, и смотрит на надпись, выжженную на небольшой могильной плите, такой же, как и все другие, на имя брата и года жизни, умещенные в шестнадцать цифр, одну черточку и четыре точки.
На могиле высечена не его настоящая фамилия, а фамилия человека, кто дал ему больше, чем его настоящая семья, и у Сэма от этого осознания давит в груди. Они давно потеряли право на него, но он, по собственному желанию, до самого конца был их, хотя они этого и не хотели.
Одна черточка между цифрами не может рассказать всем о том, сколько жизней он спас, сколько боли и гонений он испытал, преследуя свою бескорыстную цель; не может рассказать о его жертве и о том, насколько он был одинок.
Эта крошечная, ничтожная черточка — то, что Сэм мог рассказать о брате. До всего этого. Эта мизерная полоска — все то, чем семья Дина отплатила ему за его любовь.
Сэм сжимает кулаки до побелевших костяшек, чувствуя, как клокочет что-то внутри, грозясь вырваться наружу, снести все ураганом, и начинает задыхаться от попыток, подавить все это.
Сэм хочет сказать, что ему жаль, что он так виноват, он хочет попросить прощения, которое больше Дину не нужно.
Он хочет сказать, что его брат — самый лучший человек в этом мире и такой глупец, что не позволил себе разозлиться на них, возненавидеть их, хотя имел полное право, и просто прийти как Бобби и ткнуть их носом вот в это все… дерьмо, а после уйти, оставив их со своей виной, и сожалением, и болью, и снова он имел бы на это полное право.
Что ж, он так и сделал. Но только не хотел.
Ураган налетает неожиданно и не дает ни крошечного шанса на побег.
Сэм воет раненым зверем, орет на все кладбище, не заботясь о том, слышат его или нет, — он хочет, чтобы услышали, не затем, чтобы знали о его боли, а затем, чтобы знали о том, из-за кого его сейчас рвет эта боль; он рыдает так, как не рыдал никогда в жизни, и ему все равно, что он взрослый двадцатитрехлетний мужчина, будущий невозмутимый, непробиваемый адвокат в центральном суде, ему все равно.
Он воет имя старшего брата, словно тот может его услышать, и когда со всей ясностью понимает, что нет, он никогда его не услышит, он ломается еще больше.
Он тонет в этом всем, сам ныряя с головой и не позволяя себе всплыть, потому что не должен. Он надеется, что где-то там Дин сейчас встретил его отца и с чистой совестью набил ему морду, потому что… должно бы хоть немного справедливости в этом чертовом мире.
Если бы он мог… если бы он что-нибудь мог…
— Прости меня, — сквозь спазмы в горле повторяет Сэм, прижимаясь щекой к земле и сжимая в кулаках комки грязи, — прости меня, прости меня, прости…
Дин простил бы, Сэм уверен, и от этого еще больнее.
— Да, — кратко отвечает Бобби. — Он хотел бы, чтобы он был у тебя. И еще…
Бобби подходит к комоду, открывая верхний ящик, и что-то из него достает, сжав в кулаке.
— Вот, — он опускает Сэму на ладонь серебряную цепочку с кулоном в форме ключика. — Он сказал, если… если не получится, чтобы я отдал тебе. Это для… Аманды. Несколько лет назад ему сильно досталось, и он еле выкарабкался… это дала ему девушка, которую он тогда спас, — пришла к нему в больницу, пока он был в отключке, и вложила в ладонь вместе с запиской. Там было написано что-то вроде: «Когда-нибудь ты позволишь себя открыть», и Дин потом никогда ее не надевал, все время носил во внутреннем кармане. И недавно сказал, чтобы это было у его племянницы, пусть даже если она и не узнает от кого.
Сэм дрожащей рукой крепко, до боли, сжимает цепочку, и ему требуется титаническая сила, чтобы ровно сказать:
— Я передам. Она узнает.
Когда Сэм уходит, за ним тянется огромный след боли и сожалений, но взгляд Бобби, направленный ему в спину, больше не сковывает льдом.
Не за чем.
В его Аду слишком жарко, чтобы он мог это ощутить.
Сэм едет сразу на кладбище, так и не выпустив из рук дневник, — засовывает во внутренний карман пиджака, ощущая странное тепло, и направляется в то место, где все началось. Всего за несколько часов его жизнь перевернулась с ног на голову, а может, и развалилась руинами.
Уже темно, и, кажется, скоро снова начнется дождь, и когда Сэм ступает на прелые листья кладбищенской тропинки, ветер неистово бьет ему в лицо, словно стараясь сломать.
Он находит могилу Дина безошибочно, среди сотен похожих других. Цветы, лежащие на могиле, — их немного — чуть увяли, поникли, сморщившись, и Сэм делает себе отметку завтра прийти сюда с Джесс и посадить живые.
Астры.
Сэм почему-то уверен, что, если бы Дин любил цветы, это были бы астры.
Он садится на колени у могилы прямо в грязь, наплевав на дорогущие брюки, и смотрит на надпись, выжженную на небольшой могильной плите, такой же, как и все другие, на имя брата и года жизни, умещенные в шестнадцать цифр, одну черточку и четыре точки.
На могиле высечена не его настоящая фамилия, а фамилия человека, кто дал ему больше, чем его настоящая семья, и у Сэма от этого осознания давит в груди. Они давно потеряли право на него, но он, по собственному желанию, до самого конца был их, хотя они этого и не хотели.
Одна черточка между цифрами не может рассказать всем о том, сколько жизней он спас, сколько боли и гонений он испытал, преследуя свою бескорыстную цель; не может рассказать о его жертве и о том, насколько он был одинок.
Эта крошечная, ничтожная черточка — то, что Сэм мог рассказать о брате. До всего этого. Эта мизерная полоска — все то, чем семья Дина отплатила ему за его любовь.
Сэм сжимает кулаки до побелевших костяшек, чувствуя, как клокочет что-то внутри, грозясь вырваться наружу, снести все ураганом, и начинает задыхаться от попыток, подавить все это.
Сэм хочет сказать, что ему жаль, что он так виноват, он хочет попросить прощения, которое больше Дину не нужно.
Он хочет сказать, что его брат — самый лучший человек в этом мире и такой глупец, что не позволил себе разозлиться на них, возненавидеть их, хотя имел полное право, и просто прийти как Бобби и ткнуть их носом вот в это все… дерьмо, а после уйти, оставив их со своей виной, и сожалением, и болью, и снова он имел бы на это полное право.
Что ж, он так и сделал. Но только не хотел.
Ураган налетает неожиданно и не дает ни крошечного шанса на побег.
Сэм воет раненым зверем, орет на все кладбище, не заботясь о том, слышат его или нет, — он хочет, чтобы услышали, не затем, чтобы знали о его боли, а затем, чтобы знали о том, из-за кого его сейчас рвет эта боль; он рыдает так, как не рыдал никогда в жизни, и ему все равно, что он взрослый двадцатитрехлетний мужчина, будущий невозмутимый, непробиваемый адвокат в центральном суде, ему все равно.
Он воет имя старшего брата, словно тот может его услышать, и когда со всей ясностью понимает, что нет, он никогда его не услышит, он ломается еще больше.
Он тонет в этом всем, сам ныряя с головой и не позволяя себе всплыть, потому что не должен. Он надеется, что где-то там Дин сейчас встретил его отца и с чистой совестью набил ему морду, потому что… должно бы хоть немного справедливости в этом чертовом мире.
Если бы он мог… если бы он что-нибудь мог…
— Прости меня, — сквозь спазмы в горле повторяет Сэм, прижимаясь щекой к земле и сжимая в кулаках комки грязи, — прости меня, прости меня, прости…
Дин простил бы, Сэм уверен, и от этого еще больнее.
Страница 7 из 8
