Старик

— Добрый день, мистер Малфой, — голос журналистки непривычно резонирует с всегдашней тишиной гостиной, и я невольно вздрагиваю. — У нас было назначено, вы открыли камин… или я не вовремя?

Я поворачиваю голову в её сторону и приглашающим жестом указываю на кресло. Она чуть удивлена, но садится напротив. Зову домовика щелчком пальцев, и он без слов понимает моё указание подать чай.

Гостья немного напрягается, но виду старается не подать — часто моргает, отводит взгляд, постоянно косясь на меня, якобы невзначай. Ей неуютно находиться в полной тишине с незнакомым стариком, да ещё и бывшим Пожирателем, и я её не виню.

— Меня зовут Алисия Хэмсворт, мистер Малфой, я пишу книгу о…

Я киваю, делая останавливающий жест рукой. Она замолкает, едва смутившись.

Совсем юная, вряд ли старше моего внука, эта девчонка пришла поговорить со мной о Ней. И я не знаю, какого чёрта согласился.

Может быть, это уже старость, Драко Малфой? Ты становишься сентиментальным?

Домовик подаёт чай, и я с удовольствием делаю первый глоток, ощущая, как приятное тепло спускается вниз по пищеводу, согревая — оказывается, я замёрз.

Алисия явно наслаждается чаем, ещё бы — это старый рецепт дома Блэков, передающийся их домовиками из поколения в поколение. И я последний в семье, кто вообще помнит об этом.

— Вы пришли побеседовать о Гермионе Грейнджер, — наконец говорю я и не узнаю собственный голос. После многих недель молчания он ещё более скрипучий и сухой, чем обычно. Девушка кивает, с явным сожалением ставит чашку на столик и достаёт чернильницу и перо. Почему она не использует Прытко Пишущее?

— Гермионе Уизли, если быть точнее…

— Грейнджер, — категорично заявляю я. — Я буду говорить с вами только о Гермионе Грейнджер. Никакой другой Гермионы я не знаю.

Потому что та женщина, что сейчас носит фамилию Уизли, может быть, внешне и похожа на Грейнджер, может быть, даже её полная копия, но та Гермиона, которую знал я…

— Хорошо, мистер Малфой, — взгляд Алисии становится снисходительнее и мягче, мне кажется, она меня жалеет. Конечно, напротив неё сидит старый одинокий сморщенный дед, цепляющийся за своё давнее прошлое, как такого не жалеть? В груди появляется уже забытое чувство, чем-то подозрительно напоминающее раздражение. Хочется выставить её за дверь, но у меня так давно не было посетителей…

— Я собираю материал для книги, которую мы выпустим к юбилею миссис Уиз… Гермионы, и опрашиваю всех, кто был с ней связан.

Я хочу ухмыльнуться, как всегда делал раньше, но вместо этого скорбная полуулыбка трогает уголки моих губ, и я смущённо откашливаюсь.

— И… при чём тут я?

— Ну, вы вместе учились в Хогвартсе, говорят, у вас были сложные отношения… ну, понимаете… Из-за… Вторая магическая, и всё в этом духе…

Девочка явно смущается, я вижу, как трудно ей даётся эта тема — вечное противостояние добра и зла, чёрного и белого, ненавистных Пожирателей и святых Героев. Будь я чуть помоложе, уже бы точно плевался ядом и довёл бедняжку до истерики, но её счастье, что мне уже далеко не двадцать пять и просто не с кем поговорить.

Скорпиус уже давно махнул на меня рукой — но чего ещё от него было ждать после того случая с дневниками. Как сейчас помню выражение его бледного лица, трясущийся голос, подрагивающие руки. Он до последнего не верил, что написанное там — правда.

Бедный мой мальчик, я не хотел повторять ошибок своего отца, но как бы я мог сказать тебе, что никогда не любил твою мать? Что всю жизнь жалел об утраченной возможности? Что так и не научился быть смелым?

Я правда не хотел, чтобы он жил во лжи, как в своё время жил я. Не хотел врать и притворяться. Не хотел с самого детства подменять понятия, умело жонглируя двойными стандартами. Но я не был готов к тому, чтобы открыть ему правду. Чтобы самому признать её.

— Что конкретно вас интересует, мисс Хэмсворт? — чай остыл, а я не могу больше ждать. Мне хочется рассказать об этом хоть кому-нибудь, кто выслушает.

— Какие отношения связывали вас и Гермиону Уиз… Грейнджер? — она не стала ходить вокруг да около.

«Она — лучшее, что случилось со мной в жизни», — Скорпиус думал, что я писал это о его матери.

«Теперь я знаю, что такое счастье. И как его зовут»… — он наивно предполагал, что всё это относилось к Астории.

«… Гермиона Грейнджер», — ровно до этого момента.

Столько боли и отчаяния, столько неприкрытой ненависти и злобы, столько жалости и отвращения, сколько было в его взгляде, я, пожалуй, не видел ни до, ни после. А я, на минуточку, оправданный Пожиратель Смерти.

Оправданный Пожиратель Смерти, из-за своей трусости профукавший единственный шанс стать счастливым.

Так что да, я кое-что знал о том, как на меня смотрят люди. И, Мерлин не даст соврать, я никак не мог с этим смириться.