Фандом: Гарри Поттер. И если когда-нибудь в этом мире что-то изменится, или рухнет тюрьма Азкабан — никого из нас уже не будет. Ни одного человека с этажа смертников. Будут только живые мертвецы с пустыми глазами и пародиями на бывшие души.
Добавить в моё избранное
17 мин, 41 сек 2991
Её роба была настолько велика ей, что в нее с легкостью вместился бы еще один человек.
Казалось, что голова Беллатрикс сейчас отломится и покатится по полу, бешено вращая глазами.
Казалось, что огромный мешок, который на ней, сейчас поглотит её.
— Сириус, — кричала она, раскачиваясь на собственных руках, как на жердях, из стороны в сторону. — Сириус Блэк!
— Сириус, — шептала она, вновь прижимаясь к холодному железу.
— Сириус, — просила Белла. — Когда Она придет к тебе, передай ей от меня привет!
И мы смеялись.
Мы смеялись так, словно мы лучшие друзья и кто-то из нас только что очень удачно пошутил.
Мы смеялись как в последний раз в жизни.
Я вновь пережил даже то, как на моих глазах умирала Марлин — смешная девушка с длинной шеей.
Она умирала красиво.
Красиво падала от того, что несколько зеленых лучей перерезали её буквально пополам.
Я не знал её — в смысле достаточно хорошо.
Я помнил её по тому злосчастному стакану воды и по нескольким фразам.
Но почему-то именно в тот момент я понял одну очевидную вещь. Никто не может быть лучше другого настолько, чтобы отобрать у него жизнь.
Я очень быстро полюбил то, что называлось в Азкабане днем для посещений.
Ну, тот самый день, когда кто-то из родственников может придти к тебе и погоревать о твоей ужасной судьбе. Или позлорадствовать — здесь все зависело от того, насколько ты надоел им в жизни до Азкабана.
Он торжественно проводился раз в полгода — и напоминал мне родительские дни в маггловских летних лагерях. С единственным отличием, конечно. Мелких сопляков не держали в клетках и не травили их дементорами.
Хотя кому-то из них такая профилактика и не помешала бы.
Этот день так нравился мне не потому, что хоть кто-то за все годы в тюряге пришел навестить меня. В эти дни дементоры исчезали как по мановению волшебной палочки, и у меня была передышка.
Целых двенадцать часов без высасывающих твою душу тварей.
Это было лучше, чем первый полет на метле.
Это было лучше, чем самое вкусное мороженое.
Это было лучше, чем самый крышесносный секс.
Больше всего мне запомнился один из визитов Нарциссы Малфой.
Леди Малфой выглядела как новая, яркая, красивая кукла, по ошибке оказавшаяся на свалке посреди мусора. Посреди объедков, использованных презервативов, старой, никуда не годной одежды. Посреди грязной стеклянной тары, сломанных предметов интерьера, выполнивших свою функцию средств личной гигиены.
Вот как выглядела Леди Малфой в Азкабане.
Вот как выглядела Леди Малфой посреди нас всех.
— Белла, — в ужасе шептала Нарцисса.
Держась при этом на безопасном расстоянии от любимой старшей сестренки.
— Белла, — причитала Нарцисса, и мне верилось в то, что ей действительно больно, и горько, и она сожалеет.
Сочувствует тем самым сочувствием, которое испытываешь, когда любимый книжный персонаж умирает, а ты даже не успел с ним попрощаться.
— Белла, — повторяла она, прижимая к груди какой-то сверток.
Беллатрикс смотрела на нее исподлобья и, дождавшись, когда Нарцисса приблизится к металлическим струнам, кинулась на них так, словно была диким зверем, запертым в клетке.
Сверток выпал из рук Леди Малфой.
Это был её последний визит. Когда она поспешно удалялась, Беллатрикс хохотала ей в след.
Сверток оказался пушистым пледом истинно Малфоевской расцветки. Его можно было достать, всего лишь просунув руку между прутьев камеры. Только Беллатрикс этого не сделала.
Даже здесь, в Азкабане, приобретя парочку хронических заболеваний и изломав свой рассудок, Белла не лишилась того, что слишком быстро потеряла Нарцисса.
Она не забыла, что фамилия Блэк не позволит ей поступиться своей гордостью и принять чью-то подачку.
Плед так и остался лежать между нашими камерами, пока его окончательно не разъела сырость Азкабана.
В тот момент, когда он приземлился на бетонный пол, почему-то я был уверен, что это убеждение было не единственным, с которым Беллатрикс Лестрейндж пойдет до конца.
Они умирали каждый день.
Каждый день я хоронил кого-то из своих друзей, родных, или даже врагов.
Иногда мне казалось, что я переполнен трупами моих знакомых. Иногда мне казалось, что если вспороть мою грудную клетку, то из нее посыплется труха от не до конца разложившихся мертвецов.
Дольше всех умирал Джеймс.
Кажется, его смерть в моей голове растянулась на несколько лет.
Раз за разом я переживал этот момент — мертвый Джеймс на ковре перед камином. Мертвая Лили в детской.
И мертвый я.
Мертвый, но все еще живой.
В тот миг я испытал то, что называют — вся жизнь пронеслась перед глазами.
Казалось, что голова Беллатрикс сейчас отломится и покатится по полу, бешено вращая глазами.
Казалось, что огромный мешок, который на ней, сейчас поглотит её.
— Сириус, — кричала она, раскачиваясь на собственных руках, как на жердях, из стороны в сторону. — Сириус Блэк!
— Сириус, — шептала она, вновь прижимаясь к холодному железу.
— Сириус, — просила Белла. — Когда Она придет к тебе, передай ей от меня привет!
И мы смеялись.
Мы смеялись так, словно мы лучшие друзья и кто-то из нас только что очень удачно пошутил.
Мы смеялись как в последний раз в жизни.
Я вновь пережил даже то, как на моих глазах умирала Марлин — смешная девушка с длинной шеей.
Она умирала красиво.
Красиво падала от того, что несколько зеленых лучей перерезали её буквально пополам.
Я не знал её — в смысле достаточно хорошо.
Я помнил её по тому злосчастному стакану воды и по нескольким фразам.
Но почему-то именно в тот момент я понял одну очевидную вещь. Никто не может быть лучше другого настолько, чтобы отобрать у него жизнь.
Я очень быстро полюбил то, что называлось в Азкабане днем для посещений.
Ну, тот самый день, когда кто-то из родственников может придти к тебе и погоревать о твоей ужасной судьбе. Или позлорадствовать — здесь все зависело от того, насколько ты надоел им в жизни до Азкабана.
Он торжественно проводился раз в полгода — и напоминал мне родительские дни в маггловских летних лагерях. С единственным отличием, конечно. Мелких сопляков не держали в клетках и не травили их дементорами.
Хотя кому-то из них такая профилактика и не помешала бы.
Этот день так нравился мне не потому, что хоть кто-то за все годы в тюряге пришел навестить меня. В эти дни дементоры исчезали как по мановению волшебной палочки, и у меня была передышка.
Целых двенадцать часов без высасывающих твою душу тварей.
Это было лучше, чем первый полет на метле.
Это было лучше, чем самое вкусное мороженое.
Это было лучше, чем самый крышесносный секс.
Больше всего мне запомнился один из визитов Нарциссы Малфой.
Леди Малфой выглядела как новая, яркая, красивая кукла, по ошибке оказавшаяся на свалке посреди мусора. Посреди объедков, использованных презервативов, старой, никуда не годной одежды. Посреди грязной стеклянной тары, сломанных предметов интерьера, выполнивших свою функцию средств личной гигиены.
Вот как выглядела Леди Малфой в Азкабане.
Вот как выглядела Леди Малфой посреди нас всех.
— Белла, — в ужасе шептала Нарцисса.
Держась при этом на безопасном расстоянии от любимой старшей сестренки.
— Белла, — причитала Нарцисса, и мне верилось в то, что ей действительно больно, и горько, и она сожалеет.
Сочувствует тем самым сочувствием, которое испытываешь, когда любимый книжный персонаж умирает, а ты даже не успел с ним попрощаться.
— Белла, — повторяла она, прижимая к груди какой-то сверток.
Беллатрикс смотрела на нее исподлобья и, дождавшись, когда Нарцисса приблизится к металлическим струнам, кинулась на них так, словно была диким зверем, запертым в клетке.
Сверток выпал из рук Леди Малфой.
Это был её последний визит. Когда она поспешно удалялась, Беллатрикс хохотала ей в след.
Сверток оказался пушистым пледом истинно Малфоевской расцветки. Его можно было достать, всего лишь просунув руку между прутьев камеры. Только Беллатрикс этого не сделала.
Даже здесь, в Азкабане, приобретя парочку хронических заболеваний и изломав свой рассудок, Белла не лишилась того, что слишком быстро потеряла Нарцисса.
Она не забыла, что фамилия Блэк не позволит ей поступиться своей гордостью и принять чью-то подачку.
Плед так и остался лежать между нашими камерами, пока его окончательно не разъела сырость Азкабана.
В тот момент, когда он приземлился на бетонный пол, почему-то я был уверен, что это убеждение было не единственным, с которым Беллатрикс Лестрейндж пойдет до конца.
Они умирали каждый день.
Каждый день я хоронил кого-то из своих друзей, родных, или даже врагов.
Иногда мне казалось, что я переполнен трупами моих знакомых. Иногда мне казалось, что если вспороть мою грудную клетку, то из нее посыплется труха от не до конца разложившихся мертвецов.
Дольше всех умирал Джеймс.
Кажется, его смерть в моей голове растянулась на несколько лет.
Раз за разом я переживал этот момент — мертвый Джеймс на ковре перед камином. Мертвая Лили в детской.
И мертвый я.
Мертвый, но все еще живой.
В тот миг я испытал то, что называют — вся жизнь пронеслась перед глазами.
Страница 4 из 5
