Фандом: Гарри Поттер. Рольф Саламандер возвращается в Англию после долгого отсутствия. В его прошлом — масса секретов и драм, а в настоящем — удивительная встреча с необычной девушкой. Сможет ли новое чувство распутать клубок прежних противоречий — или только запутает ещё больше? А если эта девушка — Луна Лавгуд?
Добавить в моё избранное
162 мин, 57 сек 4681
— Рольф, — уже требовательнее позвала она. Девушка встала со стула и схватила его за плечо. — Нам надо поговорить. Сейчас.
— Нам? Сейчас? — Рольф покачал головой. Он был зол, но не на неё. Он не хотел её видеть, это правда… Но только лишь потому, что ему мучительно хотелось остаться одному. — Я занят.
Он улучил момент и погладил мантикору за ухом. Та замурлыкала, как обычная кошка, и Рольф улыбнулся. Если выбирать между мантикорой и Клэр ЛеФей, то сейчас он без колебаний выбрал бы мантикору.
— Но, Рольф… — в её голосе прорезались плачущие нотки, — прости меня, пожалуйста, я не хотела, чтобы тебя уволили, я думала, что если…
— Это неважно. Я на тебя не сержусь. Нам нечего обсуждать. Спасибо.
Какое-то время Клэр растерянно смотрела на Рольфа. Раньше она практически всегда могла его растормошить, заставить смеяться или хотя бы разозлить, на худой конец. Добиться искренней реакции. Но сейчас, глядя на хмурый профиль профессора Саламандера, она почувствовала, что слова застревают у неё в горле. Он казался таким… отрешённым, словно её здесь и вовсе не существовало. Ей хотелось расплакаться, закатить истерику, перевернуть корзину с флоббер-червями. Но почему-то у Клэр совершенно не было уверенности, что хоть что-то из этого на него подействует.
— Это значит, всё кончено? — она снова заглядывала ему под руку своими оленьими глазами.
Рольф на секунду отвлёкся от мантикоры и взглянул на неё. Вид у Клэр был жалкий и испуганный. Трогательный. Да, именно трогательный. Она была удивительно хорошенькой, искренней и несчастной, и Рольф посмотрел на неё, вглядываясь в каждую чёрточку и ожидая, что его вот-вот что-то кольнёт в сердце, затапливая теплом и нежностью, заставляя сопереживать. Он прекрасно помнил, как она когда-то подошла к нему после пар и задала какой-то идиотский вопрос. Как она смеялась. И передёргивала плечами, одновременно закатывая глаза: мол, «ну, всё и так понятно, о чём говорить?» Он смеялся, когда она смешила. Когда ей было грустно, ему тоже становилось грустно, и он пытался её утешить. Он легко«вёлся» на её настроения. Так он обычно и влюблялся: просто вёлся, поддерживал игру… не мог не поддерживать.
А потом ему всегда было сложно и жаль прекращать общение, даже после расставания. Словно он был что-то должен этим девушкам за то, что тратил их время и обманывал надежды. Доходило до смешного… Сколько раз Марьяна, чешская колдунья и бывшая фотомодель, вызывала его по каминной сети и, размазывая по щекам тушь, жаловалась на очередного любовника-негодяя? А Рольф приходил к ней, брал с собой огромную коробку грильяжа в шоколаде, и они весь вечер сидели на одном диване и грызли конфеты. Кто бы мог подумать, что красавицу с изысканными манерами и приличным счётом в банке может успокоить только эта, вообще говоря, условно съедобная сладость?
Была японская поэтесса, которой он однажды помог сделать ремонт, после того, как её дом основательно подпалил сбежавший ручной дракон. Потом она долго читала ему стихи, и они жарили… он уже не помнит что, но это тоже было весьма условно-съедобным — причём горелку им заменил вернувшийся с повинной дракончик.
Была девушка со странным именем Хлоя, с которой они три раза расставались и три раза сходились только потому, что она говорила «давай попробуем ещё раз». С кем-то он расстался совсем недавно, с кем-то давно, но все эти девушки в подобные минуты почему-то вспоминали именно о нём, а не о ком-то другом.
Каждый раз он слушал их жалобы, успокаивал их страхи, давился сомнительной стряпнёй и распевал сомнительные песни. А иногда и оставался на ночь. Он не мог уйти, до конца не удостоверившись, что им хорошо. Он всегда прибегал, когда им было плохо. Ему казалось, что каким-то непостижимым образом часть вины за их неудачи висела на нём, что если бы они в своё время с ним не связались, у них всё было бы по-другому. Поэтому, глядя на Клэр, он был уже готов к тому, что сейчас какая-то мощная, почти чужеродная сила охватит его, заставляя если не влюбиться в неё снова, то уж точно пожалеть о своей недавней грубости. Но нет. Он просто смотрел на девушку и не чувствовал ничего. Кроме, разве что, лёгкого раздражения за то, что она его отвлекла.
— Да, это значит, что всё кончено, — он пожал плечами. Странно, почему раньше это казалось таким невыносимо-сложным?
5 ноября. Хогвартс. Оранжерея.
Рольф снова сидел в Оранжереях в компании Невилла. Возможно потому, что тот был единственным мужчиной среди младшего поколения преподавателей, а возможно — просто потому, что теплицы были ближе всего к Лесу и к крылу Хаффлпаффа, Рольф повадился ходить к нему на чай и подолгу разговаривал обо всём. В конце концов, Невилл был удобен хотя бы тем, что не позволял паузам в разговоре слишком затягиваться. Было в профессоре что-то такое, что заставляло верить в будущее.
А это было как нельзя актуальнее для Рольфа: ему нравилось вести занятия, студенты-младшекурсники его, вроде бы, даже любили…
— Нам? Сейчас? — Рольф покачал головой. Он был зол, но не на неё. Он не хотел её видеть, это правда… Но только лишь потому, что ему мучительно хотелось остаться одному. — Я занят.
Он улучил момент и погладил мантикору за ухом. Та замурлыкала, как обычная кошка, и Рольф улыбнулся. Если выбирать между мантикорой и Клэр ЛеФей, то сейчас он без колебаний выбрал бы мантикору.
— Но, Рольф… — в её голосе прорезались плачущие нотки, — прости меня, пожалуйста, я не хотела, чтобы тебя уволили, я думала, что если…
— Это неважно. Я на тебя не сержусь. Нам нечего обсуждать. Спасибо.
Какое-то время Клэр растерянно смотрела на Рольфа. Раньше она практически всегда могла его растормошить, заставить смеяться или хотя бы разозлить, на худой конец. Добиться искренней реакции. Но сейчас, глядя на хмурый профиль профессора Саламандера, она почувствовала, что слова застревают у неё в горле. Он казался таким… отрешённым, словно её здесь и вовсе не существовало. Ей хотелось расплакаться, закатить истерику, перевернуть корзину с флоббер-червями. Но почему-то у Клэр совершенно не было уверенности, что хоть что-то из этого на него подействует.
— Это значит, всё кончено? — она снова заглядывала ему под руку своими оленьими глазами.
Рольф на секунду отвлёкся от мантикоры и взглянул на неё. Вид у Клэр был жалкий и испуганный. Трогательный. Да, именно трогательный. Она была удивительно хорошенькой, искренней и несчастной, и Рольф посмотрел на неё, вглядываясь в каждую чёрточку и ожидая, что его вот-вот что-то кольнёт в сердце, затапливая теплом и нежностью, заставляя сопереживать. Он прекрасно помнил, как она когда-то подошла к нему после пар и задала какой-то идиотский вопрос. Как она смеялась. И передёргивала плечами, одновременно закатывая глаза: мол, «ну, всё и так понятно, о чём говорить?» Он смеялся, когда она смешила. Когда ей было грустно, ему тоже становилось грустно, и он пытался её утешить. Он легко«вёлся» на её настроения. Так он обычно и влюблялся: просто вёлся, поддерживал игру… не мог не поддерживать.
А потом ему всегда было сложно и жаль прекращать общение, даже после расставания. Словно он был что-то должен этим девушкам за то, что тратил их время и обманывал надежды. Доходило до смешного… Сколько раз Марьяна, чешская колдунья и бывшая фотомодель, вызывала его по каминной сети и, размазывая по щекам тушь, жаловалась на очередного любовника-негодяя? А Рольф приходил к ней, брал с собой огромную коробку грильяжа в шоколаде, и они весь вечер сидели на одном диване и грызли конфеты. Кто бы мог подумать, что красавицу с изысканными манерами и приличным счётом в банке может успокоить только эта, вообще говоря, условно съедобная сладость?
Была японская поэтесса, которой он однажды помог сделать ремонт, после того, как её дом основательно подпалил сбежавший ручной дракон. Потом она долго читала ему стихи, и они жарили… он уже не помнит что, но это тоже было весьма условно-съедобным — причём горелку им заменил вернувшийся с повинной дракончик.
Была девушка со странным именем Хлоя, с которой они три раза расставались и три раза сходились только потому, что она говорила «давай попробуем ещё раз». С кем-то он расстался совсем недавно, с кем-то давно, но все эти девушки в подобные минуты почему-то вспоминали именно о нём, а не о ком-то другом.
Каждый раз он слушал их жалобы, успокаивал их страхи, давился сомнительной стряпнёй и распевал сомнительные песни. А иногда и оставался на ночь. Он не мог уйти, до конца не удостоверившись, что им хорошо. Он всегда прибегал, когда им было плохо. Ему казалось, что каким-то непостижимым образом часть вины за их неудачи висела на нём, что если бы они в своё время с ним не связались, у них всё было бы по-другому. Поэтому, глядя на Клэр, он был уже готов к тому, что сейчас какая-то мощная, почти чужеродная сила охватит его, заставляя если не влюбиться в неё снова, то уж точно пожалеть о своей недавней грубости. Но нет. Он просто смотрел на девушку и не чувствовал ничего. Кроме, разве что, лёгкого раздражения за то, что она его отвлекла.
— Да, это значит, что всё кончено, — он пожал плечами. Странно, почему раньше это казалось таким невыносимо-сложным?
5 ноября. Хогвартс. Оранжерея.
Рольф снова сидел в Оранжереях в компании Невилла. Возможно потому, что тот был единственным мужчиной среди младшего поколения преподавателей, а возможно — просто потому, что теплицы были ближе всего к Лесу и к крылу Хаффлпаффа, Рольф повадился ходить к нему на чай и подолгу разговаривал обо всём. В конце концов, Невилл был удобен хотя бы тем, что не позволял паузам в разговоре слишком затягиваться. Было в профессоре что-то такое, что заставляло верить в будущее.
А это было как нельзя актуальнее для Рольфа: ему нравилось вести занятия, студенты-младшекурсники его, вроде бы, даже любили…
Страница 17 из 46
