Фандом: Гарри Поттер. Рольф Саламандер возвращается в Англию после долгого отсутствия. В его прошлом — масса секретов и драм, а в настоящем — удивительная встреча с необычной девушкой. Сможет ли новое чувство распутать клубок прежних противоречий — или только запутает ещё больше? А если эта девушка — Луна Лавгуд?
Добавить в моё избранное
162 мин, 57 сек 4700
Содержание было приблизительно одинаковым: «Мы Вас очень любим, пожалуйста, не уезжайте!» — но детали существенно разнились. Отсутствие литературного таланта таинственные почитатели (Рольф искренне надеялся, что всё-таки почитательницы) с лихвой компенсировали чрезвычайной экспрессивностью.
Рольфа раздражал тот нездоровый ажиотаж, которым сопровождалось прибытие очередной совы: даже не причастные к посланию ученики и — о, ужас! — преподаватели вытягивали шею, чтобы лично увидеть невозмутимого Рольфа Саламандера бледнеющим, краснеющим и незаметно рвущим письмо в клочья. Но… ему было приятно. Как бывает приятно только человеку, который твёрдо решил уйти и уже никогда не узнает, насколько быстро бы все поменяли своё мнение, реши он вдруг остаться.
С отцом после той ночи он больше не встречался. Теперь Рольф, конечно, понимал Коула лучше. Что, впрочем, не отменяло того факта, что они были чужими друг другу людьми. Приличия, конечно, требовали восстановить отношения в свете скорой смерти отца, но… если быть до конца честным с самими собой, ни одному из них это не было нужно. А на приличия Саламандерам всегда было «плевать», как выразился бы сам Коул. Тем не менее, понимая, что отцу сложно справляться без помощников, Рольф пытался послать в Метеор домовика, который продержался там минуты две от силы: легендарный темперамент Саламандеров привёл к тому, что домовик за это краткое время выучил больше ругательств, чем знал за всю свою жизнь. Хорошо, что у Рольфа хватило ума не ставить домовику жёсткую задачу остаться в доме, а то, раздираемый противоречием между приказом одного хозяина остаться и другого — убираться немедленно, домовик мог бы здорово покалечиться. Что ж, некоторые отношения лучше просто оставить как есть.
Что же касается матери… Боль, не отпускавшая его все эти годы при мыслях о ней, казалось, исчезла, оставив после себя только пустоту. Слишком много пустоты. Словно Рольф потерял память и выучился жить заново, но по-прежнему испытывал затруднения, когда его спрашивали: «Ты помнишь?» Он чувствовал себя немного дезориентированным и странно«лёгким», словно бы полупрозрачным: тонкая плёнка характера над бездной, которая прекратила быть обителью призраков, но осталась гулкой и просторной. Ненавидеть мать он больше не мог. Как можно таить обиду на человека, который не смог бы тебя любить, даже если бы захотел? Ведь, если верить Скорпиусу Малфою (который действительно слишком хорошо разбирался в приворотных зельях, чтобы ошибаться), «хрустальное забвение» почти полностью лишало привораживающего эмоций.
За две недели до этого, 17 ноября. Хогвартс. Библиотека.
— И что, никаких странных симптомов? Ни раздражительности, ни приступов депрессии… — Рольф растерянно развёл руками, вспоминая, что ещё такого странного с ним происходило в последнее время, — … патологического чувства вины? Или чрезмерной эмоциональности?
Он был почти уверен, что это могло объяснить всё… Ведь чем сильнее приворотное зелье, тем мощнее побочный эффект. С момента приезда в Англию Рольф был словно сам не свой. И ожидал наконец-то обнаружить, почему.
— Нет, — покачал головой Скорпиус. — Единственная неприятность, обусловленная этим зельем, — Вы влюбляетесь в кого попало…
— Я?
Рольф произнёс это машинально, и сейчас же об этом пожалел: Скорпиус посмотрел на него с лёгким подозрением. Саламандера захлестнул очередной поток тех самых самообвинений и чрезмерной эмоциональности, которые, как оказалось, были совсем не связаны с побочным действием приворотного. Малфой тем временем, очевидно, пришёл к соответствующим выводам, сменил выражение лица на еле заметно участливое, и осторожно, словно разговаривал с психически неустойчивым человеком, пояснил:
— Я имел в виду, что «хрустальное забвение» способно приворожить к любому человеку, кем бы он ни был. Всех лиц противоположного пола в радиусе действия. И всех лиц того же пола, хотя бы немного склонных к бисексуальности.
— Поэтому его и запретили? — скорее утвердительно, чем вопросительно сказал Рольф.
— Запретили ли его потому, что оно сильнее Амортенции и необратимее самого страшного яда? — Скорпиус как-то совсем нехорошо усмехнулся. — Знаете… нет! Визенгамот сделал это из соображений гуманности.
Малфой вновь сделал точно рассчитанную паузу, и, только убедившись, что внимание собеседника полностью приковано к его повествованию, продолжил:
— «Хрустальное забвение» принимает не объект приворота, а сам привораживающий. Поэтому и платить цену за это волшебство приходится именно ему. Справедливо, надо сказать… — Малфой вынул из книги закладку и прочёл: — … Но цена эта велика и страшна. Человек перестаёт чувствовать. Видит мир словно сквозь воду. Плоды теряют часть вкуса, цветы — часть аромата, постель — часть мягкости. А главное — он перестаёт уметь любить. Гнев, печаль, раздражение, вина… всё остаётся с ним. Но не любовь и не радость.
Рольфа раздражал тот нездоровый ажиотаж, которым сопровождалось прибытие очередной совы: даже не причастные к посланию ученики и — о, ужас! — преподаватели вытягивали шею, чтобы лично увидеть невозмутимого Рольфа Саламандера бледнеющим, краснеющим и незаметно рвущим письмо в клочья. Но… ему было приятно. Как бывает приятно только человеку, который твёрдо решил уйти и уже никогда не узнает, насколько быстро бы все поменяли своё мнение, реши он вдруг остаться.
С отцом после той ночи он больше не встречался. Теперь Рольф, конечно, понимал Коула лучше. Что, впрочем, не отменяло того факта, что они были чужими друг другу людьми. Приличия, конечно, требовали восстановить отношения в свете скорой смерти отца, но… если быть до конца честным с самими собой, ни одному из них это не было нужно. А на приличия Саламандерам всегда было «плевать», как выразился бы сам Коул. Тем не менее, понимая, что отцу сложно справляться без помощников, Рольф пытался послать в Метеор домовика, который продержался там минуты две от силы: легендарный темперамент Саламандеров привёл к тому, что домовик за это краткое время выучил больше ругательств, чем знал за всю свою жизнь. Хорошо, что у Рольфа хватило ума не ставить домовику жёсткую задачу остаться в доме, а то, раздираемый противоречием между приказом одного хозяина остаться и другого — убираться немедленно, домовик мог бы здорово покалечиться. Что ж, некоторые отношения лучше просто оставить как есть.
Что же касается матери… Боль, не отпускавшая его все эти годы при мыслях о ней, казалось, исчезла, оставив после себя только пустоту. Слишком много пустоты. Словно Рольф потерял память и выучился жить заново, но по-прежнему испытывал затруднения, когда его спрашивали: «Ты помнишь?» Он чувствовал себя немного дезориентированным и странно«лёгким», словно бы полупрозрачным: тонкая плёнка характера над бездной, которая прекратила быть обителью призраков, но осталась гулкой и просторной. Ненавидеть мать он больше не мог. Как можно таить обиду на человека, который не смог бы тебя любить, даже если бы захотел? Ведь, если верить Скорпиусу Малфою (который действительно слишком хорошо разбирался в приворотных зельях, чтобы ошибаться), «хрустальное забвение» почти полностью лишало привораживающего эмоций.
За две недели до этого, 17 ноября. Хогвартс. Библиотека.
— И что, никаких странных симптомов? Ни раздражительности, ни приступов депрессии… — Рольф растерянно развёл руками, вспоминая, что ещё такого странного с ним происходило в последнее время, — … патологического чувства вины? Или чрезмерной эмоциональности?
Он был почти уверен, что это могло объяснить всё… Ведь чем сильнее приворотное зелье, тем мощнее побочный эффект. С момента приезда в Англию Рольф был словно сам не свой. И ожидал наконец-то обнаружить, почему.
— Нет, — покачал головой Скорпиус. — Единственная неприятность, обусловленная этим зельем, — Вы влюбляетесь в кого попало…
— Я?
Рольф произнёс это машинально, и сейчас же об этом пожалел: Скорпиус посмотрел на него с лёгким подозрением. Саламандера захлестнул очередной поток тех самых самообвинений и чрезмерной эмоциональности, которые, как оказалось, были совсем не связаны с побочным действием приворотного. Малфой тем временем, очевидно, пришёл к соответствующим выводам, сменил выражение лица на еле заметно участливое, и осторожно, словно разговаривал с психически неустойчивым человеком, пояснил:
— Я имел в виду, что «хрустальное забвение» способно приворожить к любому человеку, кем бы он ни был. Всех лиц противоположного пола в радиусе действия. И всех лиц того же пола, хотя бы немного склонных к бисексуальности.
— Поэтому его и запретили? — скорее утвердительно, чем вопросительно сказал Рольф.
— Запретили ли его потому, что оно сильнее Амортенции и необратимее самого страшного яда? — Скорпиус как-то совсем нехорошо усмехнулся. — Знаете… нет! Визенгамот сделал это из соображений гуманности.
Малфой вновь сделал точно рассчитанную паузу, и, только убедившись, что внимание собеседника полностью приковано к его повествованию, продолжил:
— «Хрустальное забвение» принимает не объект приворота, а сам привораживающий. Поэтому и платить цену за это волшебство приходится именно ему. Справедливо, надо сказать… — Малфой вынул из книги закладку и прочёл: — … Но цена эта велика и страшна. Человек перестаёт чувствовать. Видит мир словно сквозь воду. Плоды теряют часть вкуса, цветы — часть аромата, постель — часть мягкости. А главное — он перестаёт уметь любить. Гнев, печаль, раздражение, вина… всё остаётся с ним. Но не любовь и не радость.
Страница 36 из 46
