Фандом: Гарри Поттер. Мариэтта не смотрелась в зеркало уже много лет, она и так знала, что там увидит.
Добавить в моё избранное
9 мин, 42 сек 19602
Мариэтта не смотрелась в зеркало вот уже много лет. Нет, она, конечно, как и остальные — нормальные — женщины заглядывала туда каждый день, проверяя прическу, чистоту воротничка и не осталось ли на подбородке крошек после еды, но ей удавалось делать все это, не глядя на себя. На свое лицо. Мариэтта и так знала, кого там увидит — уродину. Как и вчера, и год назад, и уже много лет… Сначала было тяжело, уродина смеялась над ней из прозрачной глубины, но она научилась не замечать и не смотреть. Привыкла.
Уродина поселилась в зеркале после шестого курса, когда лучшая подруга каким-то чудом убедила ее сходить «в одно место, там будет интересно, вот увидишь, ну пожалуйста, Мариэтта!» И она пошла — Чжоу почему-то всегда удавалось ее уговорить. Это потом уже стало ясно, что там был Поттер, который почему-то нравился Чжоу и которого сама Мариэтта терпеть не могла, вместе со своими дружками, которых Мариэтта терпеть не могла еще больше, особенно Грейнджер. Но уходить было неловко, к тому же за соседним столиком сидел Ли Джордан, а он ей давно нравился и совершенно не обращал на нее внимания. Чжоу заинтересованно слушала Поттера и Грейнджер и согласно кивала, а Мариэтта… Мариэтта знала, знала, что добром это не кончится, мама ей всегда говорила, что нельзя ничего подписывать! Вот и вышло…
Столько лет прошло, но она все равно помнила: как внезапно вспыхнула острой болью кожа на щеках и лбу, как застыла елейная улыбка на губах профессора Амбридж, а в глазах ее промелькнул ужас вперемешку с отвращением, как, предчувствуя беду, она полезла в сумку за зеркалом… Из зеркала на нее смотрела она. У-ро-ди-на. Она хотела бежать, спрятаться в спальне, закрыться одеялом и не вылезать оттуда, хотя бы до тех пор, пока лицо не станет прежним — ведь этот кошмар не мог быть навсегда, правда? — но ей не дали. Профессор Амбридж закрыла ее в своем кабинете, а потом… Что было потом, плохо отложилось в памяти. Цепкие пальцы, тащившие ее по коридору в кабинет директора, приторный голос Амбридж, одобрительный бас министра, вопросы, вопросы… Она правда хотела все рассказать. Правда. Мариэтта всегда была послушной девочкой, и раз мама велела ничего не скрывать от инспектора… Но не смогла. Наверное, с ней что-то сделали там, в кабинете директора, что-то, от чего она потом просыпалась с криком в больничном крыле. Что-то, что заставило ее говорить «нет» вместо«да» и не давало открыть рот, когда разозленная Амбридж стала трясти ее за плечи. Что-то, чего она не помнила — и не могла забыть.
— Дорогая! — мамин громкий, как всегда, голос заставил ее вздрогнуть, уродина в зеркале оскалилась, и Мариэтта резко отвернулась. — Дорогая, завтрак на столе. Ты не опоздаешь на работу?
Мариэтта не опаздывала. Никуда. Никогда. И все равно мама каждое утро задавала ей этот вопрос. Она привычно загнала обратно поднимающуюся к горлу волну глухой едкой злобы, поправила волосы, не глядя больше в зеркало, и ответила громко:
— Иду, мама.
Мама была не виновата в том, что с ней случилось. Не виновата в том, что она послушалась Чжоу, которой хотелось быть поближе к Поттеру. В том, что подписала дурацкий пергамент. В том, что не ушла сразу, поняв, что происходит что-то противозаконное… Но если бы мама, узнав от привыкшей обо всем ей рассказывать Мариэтты о происходящем в школе, не стала требовать в каждом письме немедленно пойти к генеральному инспектору и все рассказать. Если бы не взывала к совести дочери и не расписывала, какие неприятности ей будут грозить на работе, когда все откроется. Если бы… Если бы не мама…
— Доброе утро, дорогая, — мама, привычно не глядя ей в лицо, положила на тарелку пышный золотистый омлет, посыпала луком, поставила на стол. — Хорошо спала?
Мариэтта молча кивнула. Она никогда не могла есть по утрам, от запаха еды ее подташнивало и она с удовольствием обходилась бы чашкой кофе… если бы жила одна. Но и в этом мама тоже была не виновата, во всем была виновата Мариэтта. Мама так и сказала ей потом — нужно было думать, ты же умная девочка, как ты могла впутаться в такое? А того, кто сделал с ней это, кто поселил в ней уродину, так и не нашли, да и не искали. Все и так знали — кто.
— Я сегодня приду поздно, — сказала мама, тщательно промокая губы салфеткой. — У нас в Министерстве очередная проверка…
Мариэтта кивнула. На колени ей с требовательным мявом запрыгнул черный огромный котяра, которого она подобрала на улице несколько лет назад, в тот страшный год, когда все переворачивалось с ног на голову и мама почти каждый день приходила из Министерства поздно и уставшая. Черный одноглазый комочек так жалобно пищал, а все проходили мимо, отворачиваясь и спеша по очень важным делам. Мама недовольно нахмурилась, конечно, но котенка оставили, назвали Малышом, и он ел, спал, бегал за фантиком от шоколадной лягушки и слизывал шершавым язычком слезы с ее щек. Малыш настойчиво бодал ладонь — гладь, что сидишь, и Мариэтта невольно улыбнулась.
Уродина поселилась в зеркале после шестого курса, когда лучшая подруга каким-то чудом убедила ее сходить «в одно место, там будет интересно, вот увидишь, ну пожалуйста, Мариэтта!» И она пошла — Чжоу почему-то всегда удавалось ее уговорить. Это потом уже стало ясно, что там был Поттер, который почему-то нравился Чжоу и которого сама Мариэтта терпеть не могла, вместе со своими дружками, которых Мариэтта терпеть не могла еще больше, особенно Грейнджер. Но уходить было неловко, к тому же за соседним столиком сидел Ли Джордан, а он ей давно нравился и совершенно не обращал на нее внимания. Чжоу заинтересованно слушала Поттера и Грейнджер и согласно кивала, а Мариэтта… Мариэтта знала, знала, что добром это не кончится, мама ей всегда говорила, что нельзя ничего подписывать! Вот и вышло…
Столько лет прошло, но она все равно помнила: как внезапно вспыхнула острой болью кожа на щеках и лбу, как застыла елейная улыбка на губах профессора Амбридж, а в глазах ее промелькнул ужас вперемешку с отвращением, как, предчувствуя беду, она полезла в сумку за зеркалом… Из зеркала на нее смотрела она. У-ро-ди-на. Она хотела бежать, спрятаться в спальне, закрыться одеялом и не вылезать оттуда, хотя бы до тех пор, пока лицо не станет прежним — ведь этот кошмар не мог быть навсегда, правда? — но ей не дали. Профессор Амбридж закрыла ее в своем кабинете, а потом… Что было потом, плохо отложилось в памяти. Цепкие пальцы, тащившие ее по коридору в кабинет директора, приторный голос Амбридж, одобрительный бас министра, вопросы, вопросы… Она правда хотела все рассказать. Правда. Мариэтта всегда была послушной девочкой, и раз мама велела ничего не скрывать от инспектора… Но не смогла. Наверное, с ней что-то сделали там, в кабинете директора, что-то, от чего она потом просыпалась с криком в больничном крыле. Что-то, что заставило ее говорить «нет» вместо«да» и не давало открыть рот, когда разозленная Амбридж стала трясти ее за плечи. Что-то, чего она не помнила — и не могла забыть.
— Дорогая! — мамин громкий, как всегда, голос заставил ее вздрогнуть, уродина в зеркале оскалилась, и Мариэтта резко отвернулась. — Дорогая, завтрак на столе. Ты не опоздаешь на работу?
Мариэтта не опаздывала. Никуда. Никогда. И все равно мама каждое утро задавала ей этот вопрос. Она привычно загнала обратно поднимающуюся к горлу волну глухой едкой злобы, поправила волосы, не глядя больше в зеркало, и ответила громко:
— Иду, мама.
Мама была не виновата в том, что с ней случилось. Не виновата в том, что она послушалась Чжоу, которой хотелось быть поближе к Поттеру. В том, что подписала дурацкий пергамент. В том, что не ушла сразу, поняв, что происходит что-то противозаконное… Но если бы мама, узнав от привыкшей обо всем ей рассказывать Мариэтты о происходящем в школе, не стала требовать в каждом письме немедленно пойти к генеральному инспектору и все рассказать. Если бы не взывала к совести дочери и не расписывала, какие неприятности ей будут грозить на работе, когда все откроется. Если бы… Если бы не мама…
— Доброе утро, дорогая, — мама, привычно не глядя ей в лицо, положила на тарелку пышный золотистый омлет, посыпала луком, поставила на стол. — Хорошо спала?
Мариэтта молча кивнула. Она никогда не могла есть по утрам, от запаха еды ее подташнивало и она с удовольствием обходилась бы чашкой кофе… если бы жила одна. Но и в этом мама тоже была не виновата, во всем была виновата Мариэтта. Мама так и сказала ей потом — нужно было думать, ты же умная девочка, как ты могла впутаться в такое? А того, кто сделал с ней это, кто поселил в ней уродину, так и не нашли, да и не искали. Все и так знали — кто.
— Я сегодня приду поздно, — сказала мама, тщательно промокая губы салфеткой. — У нас в Министерстве очередная проверка…
Мариэтта кивнула. На колени ей с требовательным мявом запрыгнул черный огромный котяра, которого она подобрала на улице несколько лет назад, в тот страшный год, когда все переворачивалось с ног на голову и мама почти каждый день приходила из Министерства поздно и уставшая. Черный одноглазый комочек так жалобно пищал, а все проходили мимо, отворачиваясь и спеша по очень важным делам. Мама недовольно нахмурилась, конечно, но котенка оставили, назвали Малышом, и он ел, спал, бегал за фантиком от шоколадной лягушки и слизывал шершавым язычком слезы с ее щек. Малыш настойчиво бодал ладонь — гладь, что сидишь, и Мариэтта невольно улыбнулась.
Страница 1 из 3
