Шкатулка

Глава 1

Гермиона давно не улыбается. И не плачет. Совсем. Может, виной тому гадкая октябрьская погода, в которую у крыльца дома на Гриммо раскисли лужи, а может, что-то ещё — неважно. Главное — она теперь не улыбается.

После визита в Австралию она вернулась другой, прежней весёлой Гермионы больше нет, и первым об этом узнаёт, конечно, Гарри.

Сидя за чёрным столом на кухне дома на Гриммо, она тусклым голосом рассказывает ему всё. О том, какая в Канберре странная зима, о том, как плакал чей-то ребёнок в самолёте. И о родителях, которым она вернула память.

— Ты даже не спросила нас! — причитает мать. — Это же как предательство! Я растила тебя другой, а ты… как все ваши волшебники!

А отец смотрит куда-то в угол, он угрюмо молчит, и это ещё хуже. Потому что это молчание лишь подтверждает слова матери.

Гермионе отчаянно хочется кричать о том, что это она, а не кто-то из них лежала на ковре в Малфой-мэноре, когда её пытала спятившая Лестрейндж. Что это она с риском для жизни уносила ноги из Годриковой впадины и тащила с собой Гарри, а из Министерства — Рона. Что они, родители, живы и не знают, что такое Круцио…

— Иди к своим, Гермиона, — глухо говорит отец, отирая лоб ладонью. — Мы — просто люди.

И она уходит. Молча закрывает дверь их дома и, понурившись, бредёт к автобусной остановке, даже не думая о трансгрессии.

Гарри кладёт ей руку на плечо и вздыхает — не знает, что сказать. И Гермиона прекрасно это понимает, ведь он никогда не ругался со своими родителями, их у него фактически не было.

Рон, узнав обо всём, сочувственно молчит: он не умеет утешать. Он таскает ей в комнату книги, горячий шоколад и булочки, но они остаются нетронутыми. Гермиона часами стоит, прижав лицо к стеклу, и жадно смотрит на капли дождя, стекающие с другой стороны. Прозрачная поверхность запотевает от её дыхания, и указательный палец выводит «предательство». Гермиона отчаянно завидует дождю: он умеет плакать, а она нет. А внутри лишь давящая пустота, которая грозит сожрать с потрохами — и это страшнее Авады. Дни сливаются в один серый бесконечный студень, которым обычно кажется смазанный пейзаж за окном Хогвартс-экспресса в сентябре.

Гарри и Рон скандалят и ругаются, когда она вместе с ними подаёт документы в школу авроров: они помнят судьбу Тонкс. А ещё догадываются, чего она хочет добиться: попасть под Непростительное и тем искупить вину перед родителями. Друзья несколько дней доказывают, что она не виновата и даже показывают газетные заметки о её героизме. Всё без толку. Внутри всё мертво и нечему отозваться.

Облавы и рейды следуют друг за другом. Пожиратели чаще предпочитают умереть, чем вернуться в Азкабан, и горы отчётов копятся на столе в пыльном кабинете аврората. Методичная работа не спасает от глухой тоски, которая наваливается голодным дементором. Гарри и Рон иногда уходят в Нору. А Гермиона не может. Потому что собственную Нору она разрушила. Собственноручно.

Гермиона с безразличной решимостью принимает приказ Кингсли охранять поместье Малфоев. И лишь переместившись туда узнает, что Роули проник в дом и убил Нарциссу в знак мести за предательство Волдеморта.

Малфои в трауре, чёрные сюртуки, чёрные рубашки с высоким воротом.

Драко пытается смотреть на неё с презрением, а у самого в глазах слёзы и дикая злость.

— Ликуешь, Грейнджер?

Она смотрит на него, склонив голову, и её пугающее безразличие в глазах заставляет его отступить. Он хватает дрожащими пальцами бокал с огневиски и разом осушает.

Люциус сидит в гостиной и безучастно пялится на огонь в камине. Не реагирует ни на один вопрос, только золотистые блики от огня бегут по бледному лицу. Перед ним на столе маленькая шкатулка, которая играет нехитрую мелодию. Быть может, эта музыка напоминает ему о жене, кто знает?

Гермиона час за часом обходит холодный парк и привычно накладывает заклятья. Дождь хлещет косыми струями, но даже не наложи она Импервус — не почувствовала бы ничего: ни холода, ни сырости. Тёмные деревья жалобно скрипят под порывами ледяного ветра, но даже к ним — никакого сочувствия. Как будто внутри больше нет ни души, ни сердца, а прозрачный воздух. А сама она — наполненный им шар, который куда-то гонит ветер.

В гостиной мэнора всё так же темно. На столе до сих пор играет шкатулка. Гермиона замечает белую прядь волос на полу, за креслом, и бросается туда. Ей нет особого дела до судьбы Малфоя, осталось лишь банальное любопытство. Но долг аврора прежде всего. Люциус лежит ничком, раскинув руки, и она осторожно переворачивает его на спину. Видимых ран нет, но глаза смотрят как-то мутно, а рот приоткрыт.

— Что с вами, сэр? Вызвать целителей?

И прежде чем она успевает взмахнуть палочкой, он выбивает её из рук. А затем резко дёргает Гермиону на себя и переворачивается, прижимая к полу тяжёлым телом.