Фандом: Гарри Поттер. Одиннадцать лет спустя после событий, описываемых в первой части, Северуса назначают профессором в Хогвартс, надеясь, что хотя бы он справится с малолетними бандитами и не даст им разрушить замок.
Добавить в моё избранное
178 мин, 43 сек 10614
— Ты о ком?
— О наших детях.
— Так они сумели?!
— Ну да… тебя спровадили подальше, чтобы не мешал, а сами… собственно, я вижу для них два пути: или к славе…
— Или?
— В Азкабан. С такими-то талантами.
— Не хотелось бы…
Люциус так больше и не сел на кровать и теперь неловко топтался рядом. В общем-то, его сомнения были понятны — в последнюю встречу недопонимание достигло апогея, и Люциус ушел, уверенный в том, что все кончено. Теперь он просто не знал, чего ждать. Раньше Северус бы предпочел выдержать паузу, но после признания и целого месяца откровений такая политика была бы нечестной.
— Да садись ты уже…
Люциус, оглянувшись, направился к соседней кровати. Так дело не пойдет!
— Люци…
Тот замер, не спеша поворачиваться.
— И куда это ты направился?
— Сесть?
— Нет. Не туда.
— Хорошо, — Люциус сел на край кровати Северуса и настороженно на него посмотрел. — Так?
Северус, неожиданно для себя, легко поднялся и сел рядом, опуская ладонь Люциусу на колено:
— Как-то так, Люци… как-то так…
Люциус замер, как олень в свете внезапного Люмоса. Затем прокашлялся и осторожно спросил:
— Так ты все слышал?
— Тебя это сильно смущает?
Люциус упрямо вздернул подбородок:
— Нет!
— Вот и отлично, потому что мне ты этим сильно помог…
— И чем же?
— Не догадываешься?
— Нет.
— Тогда просто попробуй представить себе нелюбимого замкнутого ребенка, который вдруг получает игрушку, которой он недостоин. Ему кажется, что произошла ошибка, что скоро о ней все узнают и все станет, как было — игрушку заберут, а его накажут…
— Но это…
— Не перебивай, ладно? Я же тебя не перебивал.
— Ты просто не мог.
— Иногда нужно суметь дослушать… и услышать.
— У тебя был отличный опыт…
— Очень познавательный… так вот. Не важно, сколько проходит времени, не важно, какие слова при этом говорятся. Он знает, что недостоин, и твердо уверен, что все должно когда-то закончиться. Причем раз за разом он представляет себе примерный сценарий. И вот однажды ему вдруг кажется, что все идет по этому сценарию, он включается в игру и начинает соответствовать. Потому что он уже придумал самый щадящий вариант развития событий… самый щадящий для своей гордости. Он просто боится услышать те слова, которые многократно подсказывало ему воображение. Он просто боится боли… боится не выдержать и показать, какой он на самом деле жалкий и на что он готов, чтобы все осталось, как было…
— Не жалкий…
— Я его лучше знаю. И он никогда бы не решился больше подойти, потому что знает, как больно быть отвергнутым. Он бы предпочел лезть на стену, загружать себя работой, глушить коньяк и зелья галлонами, только бы не думать о том, что сделал не так, и отчего изначальную ошибку заметили и решили исправить. И уж точно бы никогда не завязал новых отношений, потому что твердо знал, что ничего не изменилось… и он не стал ни на йоту достойнее… до конца жизни он бы оплакивал потерю, становясь мрачным, замкнутым, раздражительным типом, не верящим в чудо.
— При чем тут чудо?
— Не можешь молчать, да? А разве не чудо узнать, что твоя ценность не измеряется полезностью? Будучи абсолютно бесполезным и, предположительно, бесчувственным, обнаружить, что о тебе заботятся и отстаивают твои интересы? А скажи-ка мне, Люциус, как продвигается твоя избирательная кампания?
— Знаешь, я вдруг понял, что политика — это не то, чего я хочу, — Люциус ответил быстро, и стало понятно, что он многократно репетировал этот ответ.
— Внезапно, правда? Особенно, если вспомнить, что последние одиннадцать лет ты грезил о реванше. Люциус, ты — лучшее, что случилось в моей жизни, но благодарить я тебя не буду. Потому что никакая, к чертям собачьим, это не благодарность. Тебе лучше знать, как это называется и как об этом красиво сказать, а я могу только поклясться, что сделаю…
— К черту клятвы!
Люциус схватил его за плечи и долго смотрел в глаза, прежде чем поцеловать. Поцелуй получился нежным и каким-то отчаянным. Они оба слишком многое хотели сказать, но не находилось подходящих слов. А так… «Помнишь?» — «Помню!» — «Веришь?» — «Верю!» — «Любишь?» — «Да люблю же! Люблю!»
Они несколько раз стукнулись зубами, но это показалось уместным и правильным — ведь они же столько времени не виделись и жутко соскучились.
Свеча на тумбочке между кроватями чадила, и от ее неровного света по потолку и стенам метались тени, которые переплетались самым причудливым образом. И почему-то это метание странным образом успокаивало. Больничное одеяло оказалось каким-то колючим, но даже это неудобство воспринималось как благо. Это происходит с ним. Он чувствует. Он есть.
— О наших детях.
— Так они сумели?!
— Ну да… тебя спровадили подальше, чтобы не мешал, а сами… собственно, я вижу для них два пути: или к славе…
— Или?
— В Азкабан. С такими-то талантами.
— Не хотелось бы…
Люциус так больше и не сел на кровать и теперь неловко топтался рядом. В общем-то, его сомнения были понятны — в последнюю встречу недопонимание достигло апогея, и Люциус ушел, уверенный в том, что все кончено. Теперь он просто не знал, чего ждать. Раньше Северус бы предпочел выдержать паузу, но после признания и целого месяца откровений такая политика была бы нечестной.
— Да садись ты уже…
Люциус, оглянувшись, направился к соседней кровати. Так дело не пойдет!
— Люци…
Тот замер, не спеша поворачиваться.
— И куда это ты направился?
— Сесть?
— Нет. Не туда.
— Хорошо, — Люциус сел на край кровати Северуса и настороженно на него посмотрел. — Так?
Северус, неожиданно для себя, легко поднялся и сел рядом, опуская ладонь Люциусу на колено:
— Как-то так, Люци… как-то так…
Люциус замер, как олень в свете внезапного Люмоса. Затем прокашлялся и осторожно спросил:
— Так ты все слышал?
— Тебя это сильно смущает?
Люциус упрямо вздернул подбородок:
— Нет!
— Вот и отлично, потому что мне ты этим сильно помог…
— И чем же?
— Не догадываешься?
— Нет.
— Тогда просто попробуй представить себе нелюбимого замкнутого ребенка, который вдруг получает игрушку, которой он недостоин. Ему кажется, что произошла ошибка, что скоро о ней все узнают и все станет, как было — игрушку заберут, а его накажут…
— Но это…
— Не перебивай, ладно? Я же тебя не перебивал.
— Ты просто не мог.
— Иногда нужно суметь дослушать… и услышать.
— У тебя был отличный опыт…
— Очень познавательный… так вот. Не важно, сколько проходит времени, не важно, какие слова при этом говорятся. Он знает, что недостоин, и твердо уверен, что все должно когда-то закончиться. Причем раз за разом он представляет себе примерный сценарий. И вот однажды ему вдруг кажется, что все идет по этому сценарию, он включается в игру и начинает соответствовать. Потому что он уже придумал самый щадящий вариант развития событий… самый щадящий для своей гордости. Он просто боится услышать те слова, которые многократно подсказывало ему воображение. Он просто боится боли… боится не выдержать и показать, какой он на самом деле жалкий и на что он готов, чтобы все осталось, как было…
— Не жалкий…
— Я его лучше знаю. И он никогда бы не решился больше подойти, потому что знает, как больно быть отвергнутым. Он бы предпочел лезть на стену, загружать себя работой, глушить коньяк и зелья галлонами, только бы не думать о том, что сделал не так, и отчего изначальную ошибку заметили и решили исправить. И уж точно бы никогда не завязал новых отношений, потому что твердо знал, что ничего не изменилось… и он не стал ни на йоту достойнее… до конца жизни он бы оплакивал потерю, становясь мрачным, замкнутым, раздражительным типом, не верящим в чудо.
— При чем тут чудо?
— Не можешь молчать, да? А разве не чудо узнать, что твоя ценность не измеряется полезностью? Будучи абсолютно бесполезным и, предположительно, бесчувственным, обнаружить, что о тебе заботятся и отстаивают твои интересы? А скажи-ка мне, Люциус, как продвигается твоя избирательная кампания?
— Знаешь, я вдруг понял, что политика — это не то, чего я хочу, — Люциус ответил быстро, и стало понятно, что он многократно репетировал этот ответ.
— Внезапно, правда? Особенно, если вспомнить, что последние одиннадцать лет ты грезил о реванше. Люциус, ты — лучшее, что случилось в моей жизни, но благодарить я тебя не буду. Потому что никакая, к чертям собачьим, это не благодарность. Тебе лучше знать, как это называется и как об этом красиво сказать, а я могу только поклясться, что сделаю…
— К черту клятвы!
Люциус схватил его за плечи и долго смотрел в глаза, прежде чем поцеловать. Поцелуй получился нежным и каким-то отчаянным. Они оба слишком многое хотели сказать, но не находилось подходящих слов. А так… «Помнишь?» — «Помню!» — «Веришь?» — «Верю!» — «Любишь?» — «Да люблю же! Люблю!»
Они несколько раз стукнулись зубами, но это показалось уместным и правильным — ведь они же столько времени не виделись и жутко соскучились.
Свеча на тумбочке между кроватями чадила, и от ее неровного света по потолку и стенам метались тени, которые переплетались самым причудливым образом. И почему-то это метание странным образом успокаивало. Больничное одеяло оказалось каким-то колючим, но даже это неудобство воспринималось как благо. Это происходит с ним. Он чувствует. Он есть.
Страница 47 из 52
