Немного волшебства

Это Рождество было особенным. Вернее, оно было особенно гадким, о чем не преминул с утра пораньше сообщить четырнадцатилетний Северус Снейп своей матери.

За все годы в Хогвартсе Эйлин написала ему всего дважды: первый раз, чтобы отчитать за полученное ею донесение декана о безобразной потасовке с Мародерами, а второй раз — несколько дней назад.

«Отец уехал в Лондон на все две недели, приезжай. — А внизу кривая приписка: — Пожалуйста», и билет на Хогвартс-экспресс. Если бы Северус знал, к какому нежеланному решению подведет его этот клочок бумаги, он испепелил бы его еще сидя за столом в Большом зале. Но — заинтересованный взгляд, знакомое шевеление губ: «на нашем месте», и он смог лишь кивнуть в ответ.

Они стояли в одном из коридоров в западном крыле замка, в пятне мутного света, проникавшего сквозь залепленное снегом окно. Северус наблюдал, как, огибая его спину, невидимые руки холодного ветра шевелят волосы Лили, и угрюмо слушал ее увещевания. В ее руках — письмо Эйлин, ведь он никогда не мог отказать просьбам единственной подруги, а глазах — убежденность:

— Ты должен поехать! А что, если это последний шанс наладить ваши отношения?

Северус никогда не рассказывал Лили о том, насколько хуже чувствовала себя его мать от месяца к месяцу, но слухи слишком быстро распространялись по их маленькому городку, и верить, что Эванс не знала или не догадывалась о болезни «той самой Снейп» — просто глупо.

В дрожавших поджилках и севшем голосе был виноват только сквозняк — Северус в этом даже не сомневался, — но все равно смелости признаться Лили в том, что больше всего на свете не хотел оставлять ее в огромном замке наедине с Поттером, он тогда так и не набрался.

Слагхорн не отказал ему в неохотно выдавленной просьбе, и позже, в выстуженном холле, ровно две секунды в дружеских объятьях Лили Северус верил, что поступил правильно, решив поехать к матери. Лишь когда из виду скрылись главные двери замка, он понял, что обрек себя на две недели бессмысленного и беспросветного одиночества, и наградил себя мысленным подзатыльником, а сговорчивого декана — парой веских эпитетов.

Грязное, покрытое изнутри морозным узором окно приятно холодило кожу, казалось, замораживая мысли, но серые хлопья снега, которые мертвыми мотыльками опускались на землю, не давали ему забыть, где он оказался. Вздохнув, Северус отвернулся от окна, но, куда бы ни падал его взгляд, встречался лишь с напоминанием о ненавистном месте.

Внизу послышался надрывный кашель, шаги, а потом — неуверенный стук в дверь. От былой Эйлин Снейп — жесткой и неуступчивой — осталась лишь тусклая тень: покорная и усталая.

Северус не отозвался на стук, не желая возвращаться из воспоминаний в реальность и бесцельно рассматривая серый, усеянный черными точками потолок. Через некоторое время дверь приоткрылась, вынуждая его перевести раздраженный взгляд на мявшуюся на пороге комнаты мать.

— Хочешь горячего шоколада? — спросила она, пряча ладони в растянутых рукавах серого свитера. Бледная, синеватая кожа, нечесаные волосы, потрескавшиеся губы — внешне ничего не изменилось. Главным отличием Эйлин, которую он видел летом, от нынешней было смирение готовой к побоям собаки, отражавшееся в ее глазах. И видеть это затравленное выражение на знакомом лице было отвратительно.

— Нет, — бросил Северус, и тоска, появившаяся во взгляде Эйлин, вызвала в нем неприятное, саднящее где-то под ребрами желание отвернуться: он не хотел испытывать вину за чувства матери, а делать вид, что забыл все прошедшие годы пренебрежения, не мог.

— Я нарядила елку, — невпопад произнесла она и улыбнулась. — Магией.

Северус вскинулся: магия в доме была под запретом, а действия матери могли быть расценены только бунтом. Неужели это приглашение — действительно нечто большее, чем самоутверждение в своем влиянии на сына?

Тихий хлопок двери вывел его из задумчивости, и Северус понял, что снова остался в комнате один. Он не был уверен, говорила ли мать что-то еще, но не мог отделаться от ощущения, будто она молила его о снисхождении. Было стыдно и почему-то немного больно.

Северус спустился вниз, сам не зная зачем: пусть одиночество в этот день ощущалось острее, но общие темы с Эйлин не находились давно, а неловкость из-за ее поведения рубила на корню любые попытки их найти. Мягкий свет от то зажигавшихся, то гаснувших лампочек на гирлянде, яркий запах апельсинов и шоколада не вязался с его унылым домом, но еще меньше с этим домом вязалась мать с волшебной палочкой в руках. Над столом перед ней парила кастрюлька с шоколадом. Деревянная ложка отсчитывала помешивания, и автоматически Северус отметил их: три по часовой стрелке и два против.

— Я почти разучилась, — с радостью, не соответствовавшей смыслу фразы, сообщила Эйлин.

Северус, хмуро кивнув, сел в продавленное кресло. Лишь ступив на лестницу, он уже сожалел, что решил выйти из своей комнаты.