Немного волшебства

Подавленное состояние матери вызывало в нем злость и иррациональное желание отыграться за все нанесенные обиды, выплеснуть все презрение за каждый раз, когда она прогибалась под отца и отвергала свою магическую сущность — в общем, надавить на открытую рану, когда Эйлин не могла защититься. А сейчас она не могла — Северус чувствовал это.

И осознание глупости и мелочности своих порывов не делало его ни радостнее, ни радушнее по отношению к матери.

— Покажи, что ты умеешь, — попросила она, когда Северус в очередной раз не стал поддерживать ее попытку завести беседу.

— Мне нельзя, — буркнул он, раздосадованный предложением. Неужели она так быстро забыла о правилах магической части своей жизни?

— Глупости, — оборвала его мать, снова на мгновение став знакомой и раздражающе-властной женщиной. А потом, будто спохватившись, добавила: — Они не смогут отличить твою магию от моей. Ничего не будет, — мягко добавила она, чем разозлила Северуса только больше: ему мерещилось лицемерие за подобным тоном.

Северус невежливо выхватил протянутую волшебную палочку и, с садистским удовольствием представляя, как изменится мать в лице, когда увидит результат его колдовства, трансфигурировал елочную игрушку. Стеклянный шарик превратился в поблескивающий синим боком череп, а лежавшая на лапах ели лента гирлянды — в тонкую мигающую огоньками змею. Зашипев, змея поползла к темным провалам в черепе, которые при большей искусности должны были бы стать глазницами.

— Оригинально, — усмехнулась Эйлин. — И очень подходит слизеринцу.

С разочарованием Северус вспомнил, что мать не читала волшебных газет, и, ровно в тот момент, когда он, желая стереть эту невероятно гордую, но все же немного непонимающую улыбку с ее лица, открыл рот, послышался стук в дверь.

И — паника, почти ужас. Резкий страх, который так редко раньше мелькал во взгляде матери, теперь искажал черты ее лица, пока она переводила взгляд с палочки в руках Северуса на дверь. Ему казалось, что он мог прочитать в ее глазах: «Тобиас!».

Жалость мерзкой липкой жижей поднялась из нутра, распалив гнев, как стакан хереса — костер, и Северус подскочил к двери. Почти забытое желание защитить волшебницу в матери придало ему решительности, достаточной, чтобы исполосовать физиономию отца ненавистной им магией. Дверь распахнулась, морозный воздух дохнул в лицо, а яркий свет на мгновение ослепил Северуса.

— Счастливого Рождества, Сев! — крикнули ему в лицо, а потом тонкие девичьи руки сомкнулись на шее в холодных объятьях.

Дрожащий, дезориентированный Северус смотрел на мечтательного вида паренька, вальяжно расположившегося в дверях яркого трехэтажного автобуса, и не мог избавиться от мысли, что над ним подшутили. Лили отстранилась, почти ощутимо прикасаясь взглядом к его пошедшим красными пятнами гнева щекам, к зажатой в руке волшебной палочке, и радостное выражение медленно сползало с ее лица.

— Что-то случилось?

За спиной почудилось движение, а через мгновение его плечо до боли сжала материнская ладонь.

— «Ночной рыцарь», — выдохнула Эйлин, и Северус, едва повернув голову, увидел, как обветренные губы матери распахнулись от удивления, а глаза, впервые за долгие годы, восторженно заблестели.

Злобная, унизительная жалость забурлила в нем и развеялась дымом, оставив внутри только сожаление. Горечь — от того, что Северус слишком давно последний раз видел эту женщину счастливой, болезненное сочувствие — от того, что она добровольно отказалась от своего мира ради человека, который (Северус был уверен в этом) ее не любил. А от того, что собственный сын не хотел давать ей шанс на исправление прошлых ошибок — раскаяние.

Шумно выдохнув, Северус опустил волшебную палочку и устало прислонился к дверному косяку. Ветер невидимыми руками трепал огненные пряди Лили, а оседавшие на ее плечи хлопья снега уже не казались ему мертвыми белыми мотыльками, как еще совсем недавно.

— Нет, теперь все хорошо, — искренне ответил Северус. — Счастливого Рождества.

А потом вспомнил о висевшей на елке темной метке и с силой зажмурился. Открыл глаза, когда мать за его спиной шевельнулась, и взмолился богу, чтобы той не пришло в голову пригласить Лили в дом. Но мать не отрывала жадного взгляда от «Ночного рыцаря», а Лили, поверив его словам, снова улыбнулась. Она произнесла вежливое «Здравствуйте, миссис Снейп!» и, не смутившись отсутствию реакции в ответ, переключилась на Северуса. Из ее радостного щебета он выхватывал лишь фрагменты:«родители очень огорчились», «письмо», «Тунья» и«не могла не заехать», и очнулся лишь тогда, когда она махнула рукой на прощание и заскочила в автобус. Секунда — и на Паучий тупик снова опустилась темнота.

Слова прощания застыли на губах, и, закрывая дверь, Северус был поражен тем, что испытывал облегчение. Он даже задался вопросом, существовали ли на самом деле эти мгновения или он просто уснул, сидя на подоконнике в своей комнате.