Фандом: Гарри Поттер. Он уполз? Да нет, конечно. Его «уползли».
Добавить в моё избранное
22 мин, 20 сек 9789
Люциус и здесь не оставляет его своей заботой. Что он хотел этим сказать — загадка: то ли напомнить о лишних словах, сказанных на их посиделках, и о том, что за стены гостиной они не вышли, то ли просто поиздеваться, зная, что от одного вида этих бутылок Северуса уже трясти начинает, то ли мстит за то, что Северус всегда требовал от него убирать за собой, опасаясь лишних глаз и лишних же разговоров о таинственных гостях. Интересно, а куда Люциус девал унесенные из подземелья бутылки? Выбрасывал по дороге в чьи-то камины? Оставлял в своей гостиной на коврике? Бережно складывал в гардеробной? Северус чуть не фыркнул, представив торжественное открывание дверей гардеробной во время обыска, звон раскатывающихся по полу пустых бутылок и глаза присутствующих при этом авроров.
Не дождавшись ответа, Нарцисса дернула бровью, мол, не хочешь говорить — не говори, ваши дела, и поднесла к его губам ложку с густым ароматным сиропом:
— Выпей, сейчас станет легче. Кстати, Люциус снова остался без палочки. Ту, что он подобрал возле тела мертвой девочки, у него, конечно же, отобрали. Нас с сыном спасло от Азкабана еще и то, что во время битвы мы остались безоружными — моя палочка была у Драко и сгорела в Выручай-комнате. Драко где-то в развалинах ухитрился подобрать целых две и спрятать, но Люциус их даже не видел, ведь его арестовали сразу после праздничного обеда, прямо в школе. А вчера он сказал, что снова будет слезно просить тебя о помощи, так как эти палочки, скорее всего, слушаться его не будут и, наверное, придется прибегнуть к… Северус, что с тобой? Снова приступ? Северус! Драко! Дра-ако!
В четыре руки Нарцисса с сыном трясли Северуса, вливали в него очередные зелья, хлопали по щекам, совали под нос какую-то вонючую гадость, но тот, не реагируя на их старания, дико хохотал, срывая больное горло и тревожа едва затянувшиеся раны. Драко потом клялся, что в глухом хрипе и клекоте он четко разобрал слова: «Зааважу» и«Занзибар», но Нарцисса подняла сына на смех, припомнив еще и Тулузу, заблудившуюся в Альпах, и тому пришлось обиженно заткнуться. Северус упорно отмалчивался, благо никто его и не спрашивал, проклинал острый слух своего крестничка и благодарил Мерлина и Моргану, что Нарцисса ничего подобного не расслышала — объяснить бурю чувств, всколыхнувшую его изнутри при ее последних словах, он бы не смог никому, даже самому себе. В ней были и возмущение наглостью Люциуса, и желание поскорее убраться из этого гостеприимного дома, пока его не вовлекли в еще чьи-то хитроумные интриги… Но в ней была и радость от того, что они все выжили, что все осталось по-старому, и пройдоха Люциус скоро вернется — без сомнения, с ворохом идей и полной готовностью к новым авантюрам.
Нэнни, призванная устранить последствия переполоха, убрала с пола осколки и лужицы, повесила на место штору, которую Драко сорвал, торопясь распахнуть окно, и принялась перестилать залитую водой и зельями постель. Нарцисса деликатно удалилась, а Драко наконец-то перестал дуться, притащил гитару и принялся развлекать крестного исполнением старинных песен, которые должны были убедить слушателя в том, что Лангедок — воплощение рая на земле. По мнению средневековых трубадуров, каждый, кто вдохнул благодатный воздух древней Окситании, больше никогда не желал покинуть этот волшебный край.
Свежий летний ветерок, врывающийся в открытое окно, действительно, наполнял комнату запахом цветущих сентифолий. По словам Нарциссы, эти аравийские красавицы с неповторимым ароматом росли только в двух местах Европы — на холмах Грасса и в ее саду. Северуса же Rosa centifolia, она же роза марокканская, роза прованская, роза столепестковая и роза капустная, интересовала с более утилитарной точки зрения, как уникальное в своем роде сырье для парфюмерии. Но делиться с Нарциссой своими наполеоновскими планами он не торопился — все следовало хорошенько обдумать и рассчитать, а сейчас ему хотелось просто прикрыть глаза, отдаться во власть старинной музыки и наслаждаться редчайшим, по утверждению «Вестника зельевара», «божественным благоуханием».
Пел Драко довольно неплохо, как и положено юноше из благородной семьи, играл, конечно, хуже, чем Долохов, вытворявший с гитарой нечто не поддающееся разумению, но несоизмеримо лучше, чем незабвенный Локонс, периодически притаскивающий гитару на собрания коллектива для развлечения дамской половины оного. Так что слушать его было вполне выносимо, но вот содержание песен и преобладающее в них преклонение перед образом Прекрасной Дамы оставили Северуса абсолютно равнодушным. Юношеская романтика ушла далеко в прошлое, прекрасные дамы, которые могли претендовать на какие-то чувства с его стороны, были либо мертвы, либо безнадежно замужем, впереди его ждала любимая работа, и только ей он собирался посвятить остаток своей жизни.
Нарцисса, появившаяся в комнате после ухода Нэнни, тихонько слушала, думая о чем-то своем, а затем взяла у Драко гитару и вполголоса запела ту самую старинную бабушкину колыбельную.
Не дождавшись ответа, Нарцисса дернула бровью, мол, не хочешь говорить — не говори, ваши дела, и поднесла к его губам ложку с густым ароматным сиропом:
— Выпей, сейчас станет легче. Кстати, Люциус снова остался без палочки. Ту, что он подобрал возле тела мертвой девочки, у него, конечно же, отобрали. Нас с сыном спасло от Азкабана еще и то, что во время битвы мы остались безоружными — моя палочка была у Драко и сгорела в Выручай-комнате. Драко где-то в развалинах ухитрился подобрать целых две и спрятать, но Люциус их даже не видел, ведь его арестовали сразу после праздничного обеда, прямо в школе. А вчера он сказал, что снова будет слезно просить тебя о помощи, так как эти палочки, скорее всего, слушаться его не будут и, наверное, придется прибегнуть к… Северус, что с тобой? Снова приступ? Северус! Драко! Дра-ако!
В четыре руки Нарцисса с сыном трясли Северуса, вливали в него очередные зелья, хлопали по щекам, совали под нос какую-то вонючую гадость, но тот, не реагируя на их старания, дико хохотал, срывая больное горло и тревожа едва затянувшиеся раны. Драко потом клялся, что в глухом хрипе и клекоте он четко разобрал слова: «Зааважу» и«Занзибар», но Нарцисса подняла сына на смех, припомнив еще и Тулузу, заблудившуюся в Альпах, и тому пришлось обиженно заткнуться. Северус упорно отмалчивался, благо никто его и не спрашивал, проклинал острый слух своего крестничка и благодарил Мерлина и Моргану, что Нарцисса ничего подобного не расслышала — объяснить бурю чувств, всколыхнувшую его изнутри при ее последних словах, он бы не смог никому, даже самому себе. В ней были и возмущение наглостью Люциуса, и желание поскорее убраться из этого гостеприимного дома, пока его не вовлекли в еще чьи-то хитроумные интриги… Но в ней была и радость от того, что они все выжили, что все осталось по-старому, и пройдоха Люциус скоро вернется — без сомнения, с ворохом идей и полной готовностью к новым авантюрам.
Нэнни, призванная устранить последствия переполоха, убрала с пола осколки и лужицы, повесила на место штору, которую Драко сорвал, торопясь распахнуть окно, и принялась перестилать залитую водой и зельями постель. Нарцисса деликатно удалилась, а Драко наконец-то перестал дуться, притащил гитару и принялся развлекать крестного исполнением старинных песен, которые должны были убедить слушателя в том, что Лангедок — воплощение рая на земле. По мнению средневековых трубадуров, каждый, кто вдохнул благодатный воздух древней Окситании, больше никогда не желал покинуть этот волшебный край.
Свежий летний ветерок, врывающийся в открытое окно, действительно, наполнял комнату запахом цветущих сентифолий. По словам Нарциссы, эти аравийские красавицы с неповторимым ароматом росли только в двух местах Европы — на холмах Грасса и в ее саду. Северуса же Rosa centifolia, она же роза марокканская, роза прованская, роза столепестковая и роза капустная, интересовала с более утилитарной точки зрения, как уникальное в своем роде сырье для парфюмерии. Но делиться с Нарциссой своими наполеоновскими планами он не торопился — все следовало хорошенько обдумать и рассчитать, а сейчас ему хотелось просто прикрыть глаза, отдаться во власть старинной музыки и наслаждаться редчайшим, по утверждению «Вестника зельевара», «божественным благоуханием».
Пел Драко довольно неплохо, как и положено юноше из благородной семьи, играл, конечно, хуже, чем Долохов, вытворявший с гитарой нечто не поддающееся разумению, но несоизмеримо лучше, чем незабвенный Локонс, периодически притаскивающий гитару на собрания коллектива для развлечения дамской половины оного. Так что слушать его было вполне выносимо, но вот содержание песен и преобладающее в них преклонение перед образом Прекрасной Дамы оставили Северуса абсолютно равнодушным. Юношеская романтика ушла далеко в прошлое, прекрасные дамы, которые могли претендовать на какие-то чувства с его стороны, были либо мертвы, либо безнадежно замужем, впереди его ждала любимая работа, и только ей он собирался посвятить остаток своей жизни.
Нарцисса, появившаяся в комнате после ухода Нэнни, тихонько слушала, думая о чем-то своем, а затем взяла у Драко гитару и вполголоса запела ту самую старинную бабушкину колыбельную.
Страница 6 из 7
