Язычница

Должно быть, стоило чувствовать вину за свой поступок, но Ветта чувствует, что ей совершенно всё равно. Ей всё равно, что её действие могло обидеть эту девушку. Всё равно, как всё это выглядело. Служанка вряд ли виновата в том, что певнская княжна оказалась на Альджамале. И уж точно от неё меньше всего зависела изидорская мода. Просто Айше нужно было выполнять свою работу. Вот и всё. Какой бы неприятной для Ветты она ни была. Однако вряд ли и Айше стоит обижаться на то, что княжна не может оценить её усилия по достоинству. Никто на месте Ветты не был бы благодарен слугам за эти попытки как-то всё облегчить. Никто на месте Ветты не был бы рад тому, что её привезли в другой род, что её продали, словно корову или козу — как обычное имущество, на мнение которого глупо было обращать внимание. Никто на месте Ветты не был бы счастлив оказаться на чужом уровне, который не принимал её, хотел защититься от неё, закрыться… Разве можно было радоваться этому?

Крылья болят. С каждой минутой, что Ветта проводит на Альджамале, её крылья болят всё больше. И с каждой минутой Ветта ненавидит Альджамальскую пустыню и князей Изидор всё больше. С каждой минутой девушке всё больше хочется отсюда сбежать. И Ветта не устаёт рассматривать Дарар настолько внимательно, насколько это только возможно — ей хочется найти способ покинуть это место так, чтобы никто и не заметил её исчезновения до нужного момента. Пожалуй, если бы ей только удалось увидеть окна, ведущие не во внутренний двор, а в Аменгар — девушка бы смогла сбежать одной из ночей. Днём в пустыне слишком жарко для побега. Днём Ветта едва ли может находиться в тени стен Дарар, а уж выйти на солнце было бы и вовсе безумием. Нарцисс говорил ей, что только один человек из Изидор осмеливался уезжать в пустыню днём, но он с самого детства воспитывался на Альджамале. Возможно, что сам уровень относился к нему иначе — с любовью равной той ненависти, с которой он относился к певнской княжне. Возможно, что сам уровень улыбался ему. Ветта никогда не почувствует такого больше. Её любили леса Леафарнара, она любила их. И теперь, с каждой минутой девушке кажется, что она любит их всё больше и больше. Княжне думается, как хорошо было бы сейчас очутиться там — среди берёз, елей и сосен… Как хорошо было бы пробежаться босиком по снегу, как хорошо было бы скатиться вниз к реке и ступить на лёд, как хорошо было бы дёрнуть кого-нибудь из сестёр за косу и убежать — убежать в лес, туда, куда они не осмелятся побежать за ней, куда-нибудь, где захочется расхохотаться. Ветте хочется надеяться, что Альджамал не станет для неё гробницей, не станет для неё тюрьмой, из которой она не сумеет вырваться. Ветте хочется надеяться, что она достаточно сильная для того, чтобы справиться со всеми невзгодами, что ей выпадут. Она ведь могла подолгу справляться с трудностями. Она ведь многое могла сделать. Не стоило отчаиваться только из-за того, что Альджамал не принимает её, гонит её — в конце концов, она сама не хотела сюда приезжать, не хотела оказываться в этой душной пустыне.

Ветта не хочет понравиться своему жениху. Не хочет, чтобы он смотрел на неё, не хочет видеть его сама. По правде говоря, ей всё равно, кем она будет выглядеть в его глазах. Куда важнее сохранить лицо в собственных. Куда важнее чувствовать себя человеком, а не бессловесным существом, которое никто не будет спрашивать о том, как оно себя чувствует и что считает необходимым. Ветта не будет сильно расстраиваться, даже если жених сочтёт её чучелом. Какая разница, если она чувствует себя на Альджамале настолько чужой, что даже уровень, кажется враждебным, хмурым и мрачным, несмотря на всё солнце. Ветте ничего не хочется. Совершенно ничего — ни есть, ни спать, ни наряжаться. Тем более, последнее. Даже на Леафарнаре никто не суетился вокруг неё так, как сейчас Айше. Евдокии, возможно, понравилось бы здесь — среди роскошных интерьеров, позолоченных узоров на потолке и стенах (некоторые рисунки, правда, покрыты чем-то совсем иным, по виду похожим на стекло или какие-то полупрозрачные камни), среди мягких тканей всех цветов, обитой бархатом мебели, среди резко пахнущих масел и порошков, которых в Дараре было великое множество, среди служанок, каждая из которых стремилась выполнить свою работу по одеванию невесты своего князя как можно лучше… Должно быть, Лукерье понравились бы большие комнаты, огромные окна, ковры с мелкими фигурками в орнаменте, понравились бы фонтаны во внутреннем дворике, куда Ветту как-то привели, и необычные фрукты, наверное, тоже понравились бы… Но сюда отправили именно Ветту. Наверное, в наказание за её строптивый нрав. Лучше бы её отправили наложницей к Киндеирну! И то было бы лучше — говорили, что Астарны достаточно свободолюбивы и не очень-то любят лишать свободы кого-либо. Что же… Когда-нибудь княжна покажет, какой это было ошибкой со стороны её матушки и родни жениха — привозить её на жаркий чужой Альджамал. Ветта не хочет понравиться жениху, не хочет понравиться Сибилле — быть может, тогда её отошлют домой, в родной терем, из которого она уже сбежит…