Фандом: Мстители. В следующий раз они встречаются перед экспериментом. Стив пытается делать вид, что ему не страшно, что все в порядке, но видно, что он в ужасе. А Говард смотрит. На тонкие ключицы, ребра, которые, кажется, вот-вот порвут кожу, острый ряд позвонков между торчащих лопаток. В Стиве чувствуется внутренняя сила, не имеющая никакого отношения к силе физической. А Говарду хочется темного, сладкого и запретного. Стив никогда не согласится, можно даже не предлагать.
Добавить в моё избранное
8 мин, 4 сек 8467
Говард не понимает, когда это стало похоже на мутную болезненную зависимость. Может быть, с первых минут знакомства, или чуть позже, когда Стив, ошалевший и какой-то больной, вывалился из капсулы. Или уже на войне, в отрезанном от мира лагере.
Впрочем, это не особо важно, пока Стив рядом.
Впервые Говард видит его на выставке в Нью-Йорке, замечает сразу же, хотя Стив стоит за сказочным красавцем в форме и его толком не разглядеть. Худое лицо с выпирающими скулами, тонкая шея в вороте светлой куртки, светлые же тщательно уложенные волосы. Девица рядом со Стивом не обращает на него никакого внимания, и Говарду искренне хочется стукнуть ее чем-нибудь тяжелым.
Никогда раньше ему не хотелось бить женщин. До Стива ему редко хотелось чего-то, кроме работы.
В следующий раз они встречаются перед экспериментом. Стив пытается делать вид, что ему не страшно, что все в порядке, но видно, что он в ужасе. А Говард смотрит. На тонкие ключицы, ребра, которые, кажется, вот-вот порвут кожу, острый ряд позвонков между торчащих лопаток. В Стиве чувствуется внутренняя сила, не имеющая никакого отношения к силе физической. А Говарду хочется темного, сладкого и запретного. Стив никогда не согласится, можно даже не предлагать.
Когда Стив вываливается из капсулы, пошатываясь и ошарашенно разглядывая окружающий мир, Говард пользуется моментом и прижимает ладони к гладким литым мышцам под кожей. Всего на пару секунд, хотя и их достаточно, чтобы темное и сладкое вспыхнуло под веками яркими картинками, сорвало дыхание и осело тяжестью в паху.
Со Стивом вечно все не так.
Стив и не так — это практически синонимы, тождественные понятия и вечные спутники друг друга. Заполучив вагон физических возможностей, Стив покорно изображает из себя клоуна на сцене. Это смешно, это глупо, Стив нужен на фронте, но Говард рад, что он остался в Америке. Правильному сильному Стиву нельзя туда, где кровь и грязь. Нечего ему тут делать.
Само собой, Стив приезжает. Поздним вечером, в компании развязных девиц, и солдаты смотрят на них заинтересованно, надеясь, что им перепадет немного женского тела.
Говард смотрит на Стива и тоже на что-то надеется, хоть и понимает отчетливо: ему ничего не светит. Все же он зазывает Стива к себе, выпить, поговорить о Нью-Йорке — и смотрит, смотрит, никак не может наглядеться. На полные мягкие губы, длиннющие ресницы, широкие плечи под рубашкой, шею, такую, что и ладонями не обхватишь.
Темное и сладкое плещется в голове, хмелит не хуже виски, растекается мелкой дрожью по телу. Оно не такое, как тогда, в Нью-Йорке. Того Стива хотелось подчинить, этому — подчиняться. От него пышет жаром, до него тянет дотронуться, провести раскрытыми ладонями по спине, почувствовать, как под кожей перекатываются мышцы, вжаться пахом в пах, прикусить мочку уха и кожу под ключицей.
Стив никогда не согласится.
Говарду, в общем-то, плевать. Война быстро научила его одному: брать от жизни абсолютно все, потому что никогда не знаешь, какая именно пуля достанет тебя.
Говарду не плевать. Он хочет взаимности, хочет видеть отблески темного и сладкого в глазах Стива, ощущать срывающееся дыхание и тяжелые руки. Стив смотрит растерянно и поминутно облизывается.
На вкус он как виски, каменно-твердый под ладонями, и он не отталкивает, не шарахается в сторону, наоборот, тянет к себе ближе, цепляясь пальцами за пояс брюк, и отвечает на поцелуй, неумело, но с энтузиазмом.
Говарду мало всего, и времени тоже мало. Он кусает гладкую кожу, целует, куда придется, гладит везде и, кажется, умрет прямо сейчас. Потому что Стив отвечает, включается в игру, учится прямо на глазах и неожиданно становится настойчивым и очень жадным.
Стиву мало всего, и времени тоже мало. Они торопятся, валятся на пол, раздеваясь на ходу, и Говард придушенно стонет в сгиб собственного локтя, когда его живота касаются губы.
— Я ничего не умею, — неуверенно шепчет Стив, когда просто целоваться становится невозможно.
— Я научу, — обещает Говард. — Это не сложно.
Он учит. Стив, кажется, состоит из сплошной эрогенной зоны. Он вздрагивает от каждого прикосновения, послушно раскрывается навстречу пальцам, выгибается в пояснице и жалобно просит: «Еще».
Говард двигается медленно, очень медленно, ловит стоны губами, вжимается в горячее отзывчивое тело, смотрит Стиву в лицо. Ему очень хочется, чтобы все это не кончалось.
Все заканчивается слишком быстро.
Днем, глядя на выступление Стива, Говард мечтает кого-нибудь убить. Потому что Стиву не место на сцене. И на войне тоже не место. По-хорошему, его бы стоило запереть где-нибудь и никому не показывать.
Темное становится еще темнее, хотя, казалось, темнее уже невозможно.
Перед вылетом Говард ловит Стива в самом дальнем углу ангара и целует. Он ненавидит Барнса.
Впрочем, это не особо важно, пока Стив рядом.
Впервые Говард видит его на выставке в Нью-Йорке, замечает сразу же, хотя Стив стоит за сказочным красавцем в форме и его толком не разглядеть. Худое лицо с выпирающими скулами, тонкая шея в вороте светлой куртки, светлые же тщательно уложенные волосы. Девица рядом со Стивом не обращает на него никакого внимания, и Говарду искренне хочется стукнуть ее чем-нибудь тяжелым.
Никогда раньше ему не хотелось бить женщин. До Стива ему редко хотелось чего-то, кроме работы.
В следующий раз они встречаются перед экспериментом. Стив пытается делать вид, что ему не страшно, что все в порядке, но видно, что он в ужасе. А Говард смотрит. На тонкие ключицы, ребра, которые, кажется, вот-вот порвут кожу, острый ряд позвонков между торчащих лопаток. В Стиве чувствуется внутренняя сила, не имеющая никакого отношения к силе физической. А Говарду хочется темного, сладкого и запретного. Стив никогда не согласится, можно даже не предлагать.
Когда Стив вываливается из капсулы, пошатываясь и ошарашенно разглядывая окружающий мир, Говард пользуется моментом и прижимает ладони к гладким литым мышцам под кожей. Всего на пару секунд, хотя и их достаточно, чтобы темное и сладкое вспыхнуло под веками яркими картинками, сорвало дыхание и осело тяжестью в паху.
Со Стивом вечно все не так.
Стив и не так — это практически синонимы, тождественные понятия и вечные спутники друг друга. Заполучив вагон физических возможностей, Стив покорно изображает из себя клоуна на сцене. Это смешно, это глупо, Стив нужен на фронте, но Говард рад, что он остался в Америке. Правильному сильному Стиву нельзя туда, где кровь и грязь. Нечего ему тут делать.
Само собой, Стив приезжает. Поздним вечером, в компании развязных девиц, и солдаты смотрят на них заинтересованно, надеясь, что им перепадет немного женского тела.
Говард смотрит на Стива и тоже на что-то надеется, хоть и понимает отчетливо: ему ничего не светит. Все же он зазывает Стива к себе, выпить, поговорить о Нью-Йорке — и смотрит, смотрит, никак не может наглядеться. На полные мягкие губы, длиннющие ресницы, широкие плечи под рубашкой, шею, такую, что и ладонями не обхватишь.
Темное и сладкое плещется в голове, хмелит не хуже виски, растекается мелкой дрожью по телу. Оно не такое, как тогда, в Нью-Йорке. Того Стива хотелось подчинить, этому — подчиняться. От него пышет жаром, до него тянет дотронуться, провести раскрытыми ладонями по спине, почувствовать, как под кожей перекатываются мышцы, вжаться пахом в пах, прикусить мочку уха и кожу под ключицей.
Стив никогда не согласится.
Говарду, в общем-то, плевать. Война быстро научила его одному: брать от жизни абсолютно все, потому что никогда не знаешь, какая именно пуля достанет тебя.
Говарду не плевать. Он хочет взаимности, хочет видеть отблески темного и сладкого в глазах Стива, ощущать срывающееся дыхание и тяжелые руки. Стив смотрит растерянно и поминутно облизывается.
На вкус он как виски, каменно-твердый под ладонями, и он не отталкивает, не шарахается в сторону, наоборот, тянет к себе ближе, цепляясь пальцами за пояс брюк, и отвечает на поцелуй, неумело, но с энтузиазмом.
Говарду мало всего, и времени тоже мало. Он кусает гладкую кожу, целует, куда придется, гладит везде и, кажется, умрет прямо сейчас. Потому что Стив отвечает, включается в игру, учится прямо на глазах и неожиданно становится настойчивым и очень жадным.
Стиву мало всего, и времени тоже мало. Они торопятся, валятся на пол, раздеваясь на ходу, и Говард придушенно стонет в сгиб собственного локтя, когда его живота касаются губы.
— Я ничего не умею, — неуверенно шепчет Стив, когда просто целоваться становится невозможно.
— Я научу, — обещает Говард. — Это не сложно.
Он учит. Стив, кажется, состоит из сплошной эрогенной зоны. Он вздрагивает от каждого прикосновения, послушно раскрывается навстречу пальцам, выгибается в пояснице и жалобно просит: «Еще».
Говард двигается медленно, очень медленно, ловит стоны губами, вжимается в горячее отзывчивое тело, смотрит Стиву в лицо. Ему очень хочется, чтобы все это не кончалось.
Все заканчивается слишком быстро.
Днем, глядя на выступление Стива, Говард мечтает кого-нибудь убить. Потому что Стиву не место на сцене. И на войне тоже не место. По-хорошему, его бы стоило запереть где-нибудь и никому не показывать.
Темное становится еще темнее, хотя, казалось, темнее уже невозможно.
Перед вылетом Говард ловит Стива в самом дальнем углу ангара и целует. Он ненавидит Барнса.
Страница 1 из 3
