Шаг в сторону

— спросил он. — Быть собой недостаточно для того, чтобы оправдаться.

— Для меня достаточно, — я упрямо сжала губы. — Но… зачем? Зачем ты это сделал?

— Мне было скучно, — ответил он, высвободив свою руку и сделав глоток кофе.

— Что?

— Скучно, — повторил Барти, — воевать скучно, работать в офисе скучно, жить скучно. Мне везде скучно. Я не могу так, понимаешь?

— Нет, — честно призналась я.

О чём он вообще говорил? Какое отношение скука имела к принятию Чёрной метки?

— И не поймёшь. Ты никогда по-настоящему не оставалась одна. Любящие родители, друзья, муж, я. — Барти едко усмехнулся. — Рядом всегда кто-то был. Поддерживал, направлял, поощрял… Ты не знаешь, что такое настоящее одиночество. И скука. Она приходит не сразу, а позже, гораздо позже. Медленно отравляет жизнь. В какой-то момент ты понимаешь, что нужно кардинально всё менять, иначе какой смысл жить?

— Говоришь, как самоубийца со стажем, — хмыкнула я, — но при чём здесь…

— Метка?

— Тише! Могут услышать, — шикнула я, тревожно оглядывая помещение. Слава Мерлину, на нас никто не обращал внимания.

— Моё место там. Я чувствую себя счастливым, став частью организации.

Его слова звучали серьёзно, искренне и до боли правдиво. Мне хотелось накричать на него, обозвать дураком, сказать, что он уничтожает свое будущее, свою жизнь. Я обязана была остановить его, ведь он стал для меня за эти месяцы больше, чем другом, ближе, чем любовником. Но я не могла произнести ни слова, чувствуя, что не вправе учить его, как жить.

— Знаешь, Алиса, ты похожа на собаку на сене. И меня не хочешь отпускать, и Фрэнка не можешь бросить.

— А ты изменился, — заметила я.

— Зато ты осталась прежней.

Я зажмурилась, пытаясь справиться с подступившими слезами. Это ведь было временно, я знала это. Барти был моим лекарством от проблем, а я его — от скуки. Тогда почему же мне так больно?

— Мне надо идти, — я положила на стол пару сиклей. — Это… слишком. Я не могу принять твой выбор. Прости.

Встав, я направилась к выходу, не оглядываясь. И лишь когда за спиной закрылась дверь, сумела дать волю слезам. Возможно, если бы выплакалась — мне стало бы легче. Жаль, что рядом не было Фрэнка.

Наверное, я подсознательно верила, что Барти догонит меня. Остановит, обнимет и прошепчет, что ничего не закончено, что всё можно переиграть заново. И мы будем жить долго и счастливо, как в дешёвом женском романе.

Крауч действительно пошёл следом за мной. Затащил в переулок, подальше от любопытных глаз, и прислонил спиной к стене. Я же беспомощно смотрела на него, не понимая, зачем он это сделал. Не было смысла отрицать — я никогда не смогла бы отпустить его добровольно. Такое сокровище нельзя было отпускать.

А он ласково провел ладонью по моему лицу, очерчивая скулу, нос, скользя пальцами вдоль губ… Он целовал меня, не касаясь губами, но разве так могло быть? Оказывается — могло. Щемяще, нежно, с надрывом, словно в последний раз. А потом Барти направил мне в лицо волшебную палочку и прошептал:

— Обливейт.

… вспышка. Чей-то счастливый смех, плавно переходящий в шёпот. Улыбка Фрэнка, такая счастливая, когда он назвал меня своей женой. Барти, целующий меня в щеку, и его тихое: «Поздравляю».

… вспышка. Весенний бал. Ссора с Фрэнком. Он не хотел заводить детей ни сейчас, ни в ближайшие годы. «Зачем спешить? Вся жизнь впереди!» «Бутылка огневиски и Барти — он был таким теплым. Тогда я искала утешения, а Крауч оказался рядом.

… вспышка. Мы занимались любовью. Барти был нетерпелив, до боли сжимал меня в своих объятиях, словно боялся потерять. Дурашка! Я ведь всегда буду рядом с ним.

… вспышка. Мы гуляем по маггловской части Лондона. На нас нелепые костюмы и яркие куртки. Плохая маскировка, просто отвратительная, но, тем не менее, мы счастливы. Словно два психа, сбежавшие из Мунго, бродили по городу и целовались. А люди смотрели на нас понимающе, так, словно всё-всё знали.

… вспышка. Мы сидели рядом на диване в квартире, в которую он только вчера переехал, и слушали радио. Вокруг был ужасный беспорядок, но нас это мало волновало. Гораздо важнее была песня: о любви и звёздах, о метле, летящей ввысь, и о пончиках. Плохая была песня, бездарная. Барти тихонько подпевал, безбожно фальшивя, а я, не удержавшись, спросила:

— Это ведь временно, правда?

— Правда, — подтвердил он, сжимая мою руку. — Правда, Алиса.

… вспышка. Я с ужасом смотрела на Метку, не зная, что делать. Мне было страшно. До дрожи в пальцах, до искусанных губ и крика, застрявшего, словно кость в горле. Но разве можно было бояться Барти? Такого родного и теплого, любимого Барти.

… вспышка. Разве можно целовать пальцами? А кричать глазами о том, что любишь? Фрэнк не умел так делать, да и зачем, если были слова и губы. Но Барти…