Его сердце

— Адьес, ублюдок, — хрипит он в тот же миг, когда Желтоглазый, вскочив, пригвождает Бобби к противоположной стене. Демон стремительно поворачивается, но Дин уже спустил курок. Пуля вонзается ему в грудь, и спустя несколько секунд дешевых спецэффектов в виде легкой подсветки Азазель падает навзничь и больше не шевелится. Мгновенно они с Бобби сползают вниз по стене, и Дин, наконец, позволяет себе потерять сознание, успев подумать лишь о том, что он отхватил лучший расклад: он не позволил этому ублюдку оторвать у него от сердца новый кусок.

Когда Дин приходит в себя, ему не нужно смотреть в глаза врачей, на осунувшееся, серое лицо Бобби, чтобы понять: на этот раз все действительно плохо. Он лучше всех знает, что эту битву ему не выиграть. Но он не жалеет ни единой секунды. Какая-то детская, чистая радость наполняет его сердце от понимания того, что он не провалил самую важную работу в своей жизни: он спас брата, спас его мирную, счастливую жизнь от краха и его семью от боли и не позволил Бобби сгинуть вместе с ним.

А Бобби злится, почти орет на него срывающимся голосом, пока он улыбается как ненормальный, хотя боль изнутри раздирает его на куски. Болит все, все, кроме сердца.

— Не вздумай меня возвращать, — первое, что говорит Дин, когда находит в себе силы открыть рот. — Не вздумай.

Его голос не громче комариного писка, но он уверен, Бобби не будет делать вид, что не слышит его, когда он скажет то, что тому не захочется узнать.

— Мы знали, на что шли, — шепчет Дин, почти не ощущая руки Бобби, которой он сжимает его ладонь. — Все закончилось как нельзя лучше.

Бобби издает странный возглас — то ли ворчание, то ли смешок, то ли полузадушенный всхлип, — и уголки губ Дина невольно приподнимаются в улыбке.

— Выпороть тебя мало, балбеса, — сообщает Бобби, но его голос подозрительно тихий и хриплый. — Полез вперед меня, с кольтом… а если бы он понял?

— Не понял же, — парирует Дин и пытается ответно сжать ладонь на руке Бобби, но выходит лишь жалкое подергивание. Воздух будто прижимает сверху, вдавливая в кровать, дышать слишком тяжело, говорить — еще тяжелее. — Бобби… если моя рубашка осталась… забери из внутреннего кармана кулон, ладно? Отдай его моей племяннице, Аманде… как-нибудь. Отдашь?

Бобби проглатывает комок, застрявший в горле, и рвано кивает. Хочется разораться на Дина, чтобы не смел нести всякую чушь, хочется пообещать гору чудес, до седьмого неба, но он знает — чудес не бывает. Только вот так больно не было, даже когда он убил Карен.

— Ты только не говори им… маме и Сэму… не говори, — Дин облизывает пересохшие, потрескавшиеся губы и смотрит на него лихорадочно блестящим взглядом. — Не говори ничего. Они себя не простят… знаю, не простят. Хочу… чтобы жили.

Бобби нестерпимо чешется сказать, что именно этого ему и хочется. Хочется, чтобы они сполна ответили за всю ту боль, которую Дин таскал в себе все эти годы, думая, что он не видит, не замечает искаженного мукой лица после того, как он возвращался со своей добровольной пытки… из Лоуренса.

Дин не просит ему пообещать этого. Дин не просит…

Но он все равно молча кивает, чтобы его успокоить. Если Сэм захочет узнать сам, а он захочет, — это не будет предательством с его стороны.

— Ты не сжигай меня, Бобби, — просит Дин. Бобби застывает на своем стуле и забывает сделать выдох. — Отдай меня им, маме и Сэму… ладно? Не думаю, что они выкинут меня мимо вырытой ямы, — Дин слабо улыбается, но Бобби от его слов становится дико холодно, только вот ответить ему нечего. — Я хочу, чтобы они меня похоронили, — лицо Дина на секунду превращается в застывшую маску, но почти сразу смягчается. Каждое слово дается ему с трудом, но он знает, что должен сказать. — Но я надеюсь… ты придешь на мои… похороны. Больше… некому.

Бобби приходится сглотнуть несколько раз, прежде чем начать говорить. Если это его месть — в чем он сомневается, потому что Дин выше того, чтобы мстить своей семье спустя столько лет причиненной боли, — то месть не продуманная, потому что им все равно. Дину это известно лучше него.

— Балбес… — мягко произносит он без какого-либо укора, пытаясь игнорировать острую сосущую резь в груди. — Ты ведь по-прежнему остался их. Все это время… — Его голос срывается. Он не спрашивает, а утверждает, и больно ему вовсе не за себя, а за него, за этого еще мальчишку, до последнего цепляющегося за свою семью, которая отвернулась от него, еще преданней, чем тот японский пес с Сибуи.

Дин улыбается ему, но в этой улыбке нет извинения.

— Если не трудно, — продолжает он, будто не услышав реплики, — если сможешь или захочешь, точнее… — Дин делает паузу, чтобы собраться с новыми силами на следующие слова. — Передай им могильную плиту, чтобы поставили… пусть там будет моя фамилия… ладно?

Ладно, Бобби врет, когда убеждает себя, что боли не так много, как кажется.