Чернильница

Есть вещи, которые не выразишь словами. Есть цвета, которым не придумано имён. И чувству, которое охватило Йенса, когда девушка вдруг перестала вырываться, а потом — сначала робко, а потом всё смелее — заулыбалась… Чувству этому тоже не было имени.

В книгах Писателя барышни, обучавшиеся игре на фортепиано или акварельным этюдам, всегда были «прилежными». Тихими, усердными, очаровательными в своей почти полной неподвижности, ловящими каждое слово учителя.

Были, впрочем, ещё туповатые и некрасивые, с широкими лодыжками и тусклыми глазами. Но о них Писатель почти ничего не говорил. Они были нужны только чтобы оттенить главную героиню.

Следя за успехами Анне, Йенс понял, как мало на самом деле Писатель видел в своей жизни. Она не была похожа ни на один книжный образ. Сообразительная, но живая, она схватывала всё на лету, но быстро начинала скучать и отвлекалась. Лучше всего их уроки проходили в дождливые вечера, потому что иначе то весенний воздух, то трели птиц, то первые листочки, стучавшие в окно библиотеки, неизбежно захватывали внимание Анне без остатка.

Между чёрно-белым и цветным она без промедления выбирала второе.

Но, сделав первые успехи, с той же страстью, которую раньше тратила на каждый цветок и былинку, Анне принялась за освоение чудесных книжных миров. За «Робинзоном Крузо» они засиживались допоздна, а когда он убегал от туземцев, Йенсу даже пришлось выйти вместе с ней на улицу: библиотека закрывалась, а Анне отказывалась отдать книгу, пока не дочитает, чем всё закончилось.

— Да! — воскликнула она, хлопая ладошкой по спинке скамейки, когда Робинзону наконец-то удалось обхитрить своих преследователей. — Ура!

От избытка чувств она вскочила, порывисто обняла Йенса и чмокнула в щёку. Он смутился, но она, казалось, ничего не заметила.

— Как думаешь, у меня уже неплохо получается?

— Прекрасно, — выдавил из себя Йенс, — У тебя получается… просто прекрасно.

— Тогда завтра мы можем устроить себе праздник!

И они устроили.

До сих пор Йенс, сходясь с людьми, ничего особенного не испытывал. Ему было приятно, что старичок-библиотекарь его ценит, как было приятно, когда суровые дворники приглашали его, чужака и пришельца, разделить с ними стол: «Эй, Йенс, иди сюда! Выпьем за лучшую лопату во всём Копенгагене!»

Анне была другой. Она была фантазёркой, вечно придумывала какие-то истории то про тощего рыжего кота, сидевшего на ступенях библиотеки, то про солидного толстого мужчину, каждый день ровно в 7 утра спешившего в здание банка наискосок от них. А ещё она любила жизнь. Ей не надо было учиться, как себя правильно вести: она просто знала — как пить лимонад, как кататься на каруселях, танцевать и вязать крючком. И тащила Йенса за собой, не слушая его возражений.

Был Троицын День, и потому Анне пришла на следующее утро с букетом сирени и увела Йенса на праздничное гулянье. Смешавшись с толпой, текущей к майскому столбу, Йенс держал девушку под руку и думал, что вот, теперь он наконец-то «вмешался в жизнь».

Только раз они почти поссорились: ей никак не удавалось вывести нужное слово красиво — перо соскальзывало и оставляло кляксы.

— Проклятое перо! — в сердцах бросила Анне и собиралась его сломать.

Он удержал её за руку.

— Никогда так не делай.

— Почему?

— Оно помогает тебе. И ничем не виновато в твоих ошибках.

— А я говорю, оно мне мешает. Оно слишком неуклюжее, мне неудобно держать его в пальцах, — она дёрнулась, но он держал её крепко. — Пусти, ты делаешь мне больно!

— Прости, — он ослабил хватку, но отпускать её руку не стал: слишком хорошо знал, что она тотчас сделает то, что собиралась до этого. — Тогда отдай его мне. Я покажу.

Какое-то время Анне сидела, надувшись, глядя, как Йенс выводит своим каллиграфическим почерком аккуратные, идеально ровные буквы, а потом вспылила.

— Ничего я не хочу. Я устала. Я никогда ничему не научусь!

Но, конечно, она научилась. И очень скоро.

— Матильду уволили, — гордо сказала она ему в начале июня. — А на её место взяли… как ты думаешь, кого?

— Тебя? — Йенс улыбнулся. Теперь он тоже знал, как это делается. Невозможно было находиться рядом с Анне и не научиться.

— Меня, — она приобняла его за плечи и закружила по залу библиотеки. — Меня! А я взяла и отказалась. Вот у них вытянулись лица!

Йенс решительно ничего не понимал, но продолжал улыбаться, а Анне — захлёбываясь, перескакивая с одного на другое — продолжала говорить. Оказывается, её взяли в самый крупный магазин Копенгагена, который все так просто и называли — Магазин, потому что второго такого было не найти.

— И теперь я буду стоять за мраморным прилавком, и вокруг будет блестеть медь, а за спиной — трубка для пневмопочты. Буду продавать перчатки и кружевные платочки важным дамам. «Да-да, фрекен.