Фандом: Гарри Поттер. О деле всей жизни.
Добавить в моё избранное
7 мин, 22 сек 7774
— сир Кэдоган неопределенно повел руками перед своим нагрудником, — природа там и все такое. Я потом к вам еще зайду.
— Ничего не понимаю, — повторил Иоганн, глядя вслед удаляющимся гостям.
— Занятная личность, — донеслось до сира Кэдогана из-под черного капюшона.
— Да уж, — согласился рыцарь. — Только вот утомительный он немного. Мы с другими портретами график составили, кто к нему когда заходит. А то и слушать невозможно, и бросать человека в беде нехорошо.
— А он вообще кто? — с любопытством спросила темная фигура.
— Иоганн? Он поэт, — вздохнул сир Кэдоган. — Причем, насколько я помню, так себе поэт. При жизни он того, — сир Лионель выразительно постучал пальцем по лбу. — Все думал, что должен что-то великое сотворить, след после себя какой-то там оставить, стихи строчил, как заведенный. Незадолго до смерти, говорят, его какая-то гениальная идея озарила, он все писал и писал. Никому не показывал, правда, что пишет — говорил, что вот закончит и уж тогда-то… Только закончить не успел, взял и умер.
— Отчего?
— А я откуда знаю? Я вообще на триста лет раньше него жил. Отчего-то помер. Ну, и те, кто его знал, ломанулись к портрету, доискиваться, где гениальное произведение. Вот Иоганн и повернулся — на идее, что должен свой собственный труд до конца довести, и что это непременно должно быть что-то гениальное. Сидит на своей картине безвылазно и пишет, пишет…
— О да, — глухо сказал голос из-под капюшона, — это мне знакомо.
— Еще бы, — сочувственно потрепал плащ по плечу сир Кэдоган, — но ты-то со своей картины вылез, а он, похоже, так там и останется до конца дней своих.
— Но я-то не сам вылез, — сказал голос.
— Да что уж теперь, — вздохнул сир Лионель.
В маленькой каморке тени бегали по стенам, как чудовищные неуловимые бесы. За столом, уронив голову на руки, сидел поэт и глухо стонал:
— Невыносимо… Невыносимо, невозможно, когда же кончится эта мука!
Над его ухом отчетливо хрустнуло яблоко, и Иоганн поднял голову.
— Сира Кэдогана тут нет, — горько уведомил он нависшего над ним безликого гостя. Тот примостился на стол и снова хрустнул яблоком.
— А я не к нему, — отозвался он, — я к тебе.
— За мной, что ли? — вяло ужаснулся поэт.
— Нет, — капюшон качнулся вправо-влево. — К тебе. Я тебе кое-что хочу сказать.
— И что же? — горестно вопросил Иоганн, снова уронив лицо в стол. — Думаешь, другие не пытались меня отговорить? Я не могу, понимаешь? Это мой долг перед самим собой!
— Ты послушай, что я скажу, — резонно заметила Смерть. — На самом деле, Иоганн, ты работал день и ночь, записывая строчку за строчкой, слово за словом. И закончил свое произведение. Дописал и поставил точку. А потом перечитал — и понял, что все, тобой написанное, — чепуха от первого до последнего слова. И тогда ты собрал почти все, что написал, и сжег, оставив только несколько листов из самого начала, чтобы никто не мог сказать, что ты не пытался. И только потом умер.
— Откуда ты знаешь? — в смятении прошептал побледневший юноша.
— Я — Смерть, — авторитетно изрекли под капюшоном, и в чашку Иоганна плюхнулся яблочный огрызок. — Мне положено знать.
— И что же мне теперь делать? — в ужасе спросил Иоганн.
— А что хочешь, — пожали плечами под черным плащом. — Мне пора. Всего хорошего.
— До свидания, — машинально пробормотал поэт.
Сир Кэдоган сидел на поваленном бревне и смотрел в тихую воду маленького пруда. По его поверхности плавали зеленые круги листьев кувшинок. Желтые и белые цветы легонько покачивались над водой, и от их стеблей кольцами разбегались волны.
— Ну, извини, — пробубнили в тени за его плечом. — Я хотел как лучше.
— Мерлин, — горестно ответил сир Лионель, грустно подпирая щеку ладонью, — я так любил проводить здесь время! Какие тут были обворожительные девицы! Как весело звенел юный смех над этой поляной!
— Я же уже извинился, — сказал голос.
— Да что толку, — мрачно отозвался сир Кэдоган. — И что эти девицы находят в поэтах… Ни доспехов, ни подвигов, ни, прости Мерлин, мускулатуры, а поди ж ты! Ускакали все как одна.
— А куда ускакали-то?
— А он отправился картину с Эверестом искать! Чтобы, значит, покорять, — съязвил Кэдоган. — Девиц ему покорять мало, ему еще и горы подавай.
— Ну, — попытался утешить голос, — зато теперь здесь тихо и мирно. Благодать!
— Да уж, очень развлекательно, — сердито сказал сир Лионель, дергая себя за ус. — Но зато, по крайней мере, — оживился он, — теперь не надо дежурить у этого малахольного! Сколько времени освободилось!
— Я слышал, — шепнули из тени, — что на пятый этаж завезли картину с турецкими банями при гареме.
Вместо ответа сир Кэдоган пронзительно свистнул, и до тихой полянки долетел звук ломаемых скачущим пони веток.
— Ничего не понимаю, — повторил Иоганн, глядя вслед удаляющимся гостям.
— Занятная личность, — донеслось до сира Кэдогана из-под черного капюшона.
— Да уж, — согласился рыцарь. — Только вот утомительный он немного. Мы с другими портретами график составили, кто к нему когда заходит. А то и слушать невозможно, и бросать человека в беде нехорошо.
— А он вообще кто? — с любопытством спросила темная фигура.
— Иоганн? Он поэт, — вздохнул сир Кэдоган. — Причем, насколько я помню, так себе поэт. При жизни он того, — сир Лионель выразительно постучал пальцем по лбу. — Все думал, что должен что-то великое сотворить, след после себя какой-то там оставить, стихи строчил, как заведенный. Незадолго до смерти, говорят, его какая-то гениальная идея озарила, он все писал и писал. Никому не показывал, правда, что пишет — говорил, что вот закончит и уж тогда-то… Только закончить не успел, взял и умер.
— Отчего?
— А я откуда знаю? Я вообще на триста лет раньше него жил. Отчего-то помер. Ну, и те, кто его знал, ломанулись к портрету, доискиваться, где гениальное произведение. Вот Иоганн и повернулся — на идее, что должен свой собственный труд до конца довести, и что это непременно должно быть что-то гениальное. Сидит на своей картине безвылазно и пишет, пишет…
— О да, — глухо сказал голос из-под капюшона, — это мне знакомо.
— Еще бы, — сочувственно потрепал плащ по плечу сир Кэдоган, — но ты-то со своей картины вылез, а он, похоже, так там и останется до конца дней своих.
— Но я-то не сам вылез, — сказал голос.
— Да что уж теперь, — вздохнул сир Лионель.
В маленькой каморке тени бегали по стенам, как чудовищные неуловимые бесы. За столом, уронив голову на руки, сидел поэт и глухо стонал:
— Невыносимо… Невыносимо, невозможно, когда же кончится эта мука!
Над его ухом отчетливо хрустнуло яблоко, и Иоганн поднял голову.
— Сира Кэдогана тут нет, — горько уведомил он нависшего над ним безликого гостя. Тот примостился на стол и снова хрустнул яблоком.
— А я не к нему, — отозвался он, — я к тебе.
— За мной, что ли? — вяло ужаснулся поэт.
— Нет, — капюшон качнулся вправо-влево. — К тебе. Я тебе кое-что хочу сказать.
— И что же? — горестно вопросил Иоганн, снова уронив лицо в стол. — Думаешь, другие не пытались меня отговорить? Я не могу, понимаешь? Это мой долг перед самим собой!
— Ты послушай, что я скажу, — резонно заметила Смерть. — На самом деле, Иоганн, ты работал день и ночь, записывая строчку за строчкой, слово за словом. И закончил свое произведение. Дописал и поставил точку. А потом перечитал — и понял, что все, тобой написанное, — чепуха от первого до последнего слова. И тогда ты собрал почти все, что написал, и сжег, оставив только несколько листов из самого начала, чтобы никто не мог сказать, что ты не пытался. И только потом умер.
— Откуда ты знаешь? — в смятении прошептал побледневший юноша.
— Я — Смерть, — авторитетно изрекли под капюшоном, и в чашку Иоганна плюхнулся яблочный огрызок. — Мне положено знать.
— И что же мне теперь делать? — в ужасе спросил Иоганн.
— А что хочешь, — пожали плечами под черным плащом. — Мне пора. Всего хорошего.
— До свидания, — машинально пробормотал поэт.
Сир Кэдоган сидел на поваленном бревне и смотрел в тихую воду маленького пруда. По его поверхности плавали зеленые круги листьев кувшинок. Желтые и белые цветы легонько покачивались над водой, и от их стеблей кольцами разбегались волны.
— Ну, извини, — пробубнили в тени за его плечом. — Я хотел как лучше.
— Мерлин, — горестно ответил сир Лионель, грустно подпирая щеку ладонью, — я так любил проводить здесь время! Какие тут были обворожительные девицы! Как весело звенел юный смех над этой поляной!
— Я же уже извинился, — сказал голос.
— Да что толку, — мрачно отозвался сир Кэдоган. — И что эти девицы находят в поэтах… Ни доспехов, ни подвигов, ни, прости Мерлин, мускулатуры, а поди ж ты! Ускакали все как одна.
— А куда ускакали-то?
— А он отправился картину с Эверестом искать! Чтобы, значит, покорять, — съязвил Кэдоган. — Девиц ему покорять мало, ему еще и горы подавай.
— Ну, — попытался утешить голос, — зато теперь здесь тихо и мирно. Благодать!
— Да уж, очень развлекательно, — сердито сказал сир Лионель, дергая себя за ус. — Но зато, по крайней мере, — оживился он, — теперь не надо дежурить у этого малахольного! Сколько времени освободилось!
— Я слышал, — шепнули из тени, — что на пятый этаж завезли картину с турецкими банями при гареме.
Вместо ответа сир Кэдоган пронзительно свистнул, и до тихой полянки долетел звук ломаемых скачущим пони веток.
Страница 2 из 3
