Фандом: Гарри Поттер. Между устремлённых в небо игольчатых строений, охваченных пожаром. Посреди заброшенной вертолётной площадки. Едва проглядывая среди чёрных едких клубов дыма, виднелись две затянутые в серебристые комбинезоны фигуры.
Добавить в моё избранное
18 мин, 44 сек 15167
Виктуар сказала, что у них был единственный выход, — и Тед поверил. А теперь каждая минута, проведённая в коттедже «Ракушка» в личине Виктуар буквально убивала его.
Он ожидал, что будет помогать слабой и почти немощной женщине — возможно, немного напоминавшей его бабушку незадолго до смерти. Но Флёр была не такой. Она была сильной, вздорной, властной… и красивой. Непростительно живой и потому опасной. Она смущала его даже тем, как дышала: дыхание казалось нервным и порывистым, будто сдерживаемым. Кружева и шёлк опадали на груди неотвратимо, но словно бы всё время немного по-новому: так каждая морская волна отличается от предыдущей.
Шёлковая ночная рубашка и пенюар… Мерлин, кто в наше время каждый день носит шёлковое бельё с кружевами? Это так старомодно, и стереотипно, и… пошло! Виктуар надевала что-то практичное и бесшовное, серо-стальное, словно доспехи валькирии. И оно смотрелось на ней великолепно. На ней всё смотрелось великолепно.
Тед вздохнул, с трудом отвлекаясь от мысли, что сейчас это бельё, эта кожа, это дыхание принадлежали ему самому. Долгие годы он мог укрываться в собственном теле от внешнего мира, но сейчас даже в такой мелочи ему было отказано. На работе он хорошо переносил жизнь в чужой шкуре, но здесь, «дома», всё выбивало его из колеи.
Он перевёл взгляд на миссис Уизли — и снова отвёл глаза. Мерлин. За что? За что он так близко к… этому? Рука, вцепившаяся в его руку, как будто оставляла несмываемый след. Тед отвёл глаза, глядя в окно.
— Ничего особенного, — он сухо пожал плечами. — Ежедневная работа. И никаких новостей…
В последнюю фразу горечь всё же просочилась. Ну и ладно. Флёр снова сжала его руку.
— Дочка… Виктуар, посмотри на меня!
Вечность бы не видел. Но вряд ли это будет естественно. Тед, превозмогая себя, всё же заглянул ей в лицо снова. Глаза Флёр были странной, прозрачной голубизны, будто весеннее небо, вглядываясь в которое рано или поздно начинаешь видеть темноту, словно пронзая взглядом слои атмосферы на пути к чернильной пустоте космоса. И они смотрели на него с ласковой безжалостностью.
— Отпусти его.
— Что? — не понял Тед.
— Отпусти, — повторила Флёр, гладя костяшки его пальцев. — Ты слишком молода, чтобы всю жизнь хранить верность призраку. Я знаю, он много для тебя значил, но… Эдвард Люпин не вернётся. Просто признай это.
Тед редко сердился. Он мог ощущать раздражение или вязкую неприязнь, тяжёлую липкую ненависть… однако вспыльчивым его назвать было трудно. Кроме Виктуар никто и не подозревал, что у него вообще есть эмоции.
Но сейчас он вскочил на ноги и попытался вырваться из хватки миссис Уизли. Она не отпустила.
— Кроме меня никто тебе не скажет, — светлые глаза Флёр горели лихорадочным огнём, зрачки расширились. — Мне больно смотреть, как ты себя изводишь. Жизнь принадлежит живым, Виктуар. Уж я-то знаю.
Интересно, что бы она сказала, узнай, что это её дочь осталась в будущем? Во рту Теда стало горько и сухо. Что вообще можно ответить на такое?
Каждое утро Флёр начиналось с трёх вещей. Зеркала. Думосброса. И страха.
Страх приходил первым. Липкий, дурманящий ужас пробуждал её за час до приёма лекарств.
Флёр поднималась с постели, умывалась — и только потом смотрела в зеркало. В ответ глядело худое и встревоженное лицо. Глаза — слишком большие, губы — слишком тонкие, вокруг глаз — сетка едва намеченных морщин. Флёр с силой проводила рукой по лицу — и улыбалась. Зеркало вновь отражало юное и прекрасное лицо.
Следующим шагом был думосброс. Нырнуть. Абсорбировать воспоминания. Вынырнуть. Заново сделать копию, не забыв добавить произошедшее в предыдущий день.
Когда болезнь заявила о себе в первый раз, Флёр читала, забравшись с ногами на диван. И задремала — или так ей показалось. Проснулась она внезапно, точно разбуженная чьим-то голосом. Но нет, дома было пусто: Билл на работе, Виктуар в школе, Доминик — с бабушкой и дедушкой. Флёр встала, решив пойти на кухню и выпить воды — но тотчас едва не упала. Правая нога неловко подогнулась в колене. «Перележала», — подумала Флёр и принялась растирать икру, готовая вот-вот поморщиться от забегавших «мурашек». Ничего не произошло.
Ватная бесчувственность всё не уходила, но вначале Флёр не испугалась. «Что за глупость?» — вот и всё, что пронеслось в голове. Только спустя почти полчаса она поняла, что произошло что-то странное. Аппарировала в Мунго — и хорошо перенесла аппарацию, кстати: несмотря на очевидное, Флёр тогда и в голову не могло прийти, что она не сможет управлять своим телом. Сейчас она уже не была так самоуверенна, но презирала себя не за тогдашнее легкомыслие, а за теперешнюю осторожность.
В Мунго поставили диагноз «нервная имплозия». Звучало по-магловски — волшебники не дают заболеваниям глупых вычурных имён. Но оказалось, таким болеют только маги.
Он ожидал, что будет помогать слабой и почти немощной женщине — возможно, немного напоминавшей его бабушку незадолго до смерти. Но Флёр была не такой. Она была сильной, вздорной, властной… и красивой. Непростительно живой и потому опасной. Она смущала его даже тем, как дышала: дыхание казалось нервным и порывистым, будто сдерживаемым. Кружева и шёлк опадали на груди неотвратимо, но словно бы всё время немного по-новому: так каждая морская волна отличается от предыдущей.
Шёлковая ночная рубашка и пенюар… Мерлин, кто в наше время каждый день носит шёлковое бельё с кружевами? Это так старомодно, и стереотипно, и… пошло! Виктуар надевала что-то практичное и бесшовное, серо-стальное, словно доспехи валькирии. И оно смотрелось на ней великолепно. На ней всё смотрелось великолепно.
Тед вздохнул, с трудом отвлекаясь от мысли, что сейчас это бельё, эта кожа, это дыхание принадлежали ему самому. Долгие годы он мог укрываться в собственном теле от внешнего мира, но сейчас даже в такой мелочи ему было отказано. На работе он хорошо переносил жизнь в чужой шкуре, но здесь, «дома», всё выбивало его из колеи.
Он перевёл взгляд на миссис Уизли — и снова отвёл глаза. Мерлин. За что? За что он так близко к… этому? Рука, вцепившаяся в его руку, как будто оставляла несмываемый след. Тед отвёл глаза, глядя в окно.
— Ничего особенного, — он сухо пожал плечами. — Ежедневная работа. И никаких новостей…
В последнюю фразу горечь всё же просочилась. Ну и ладно. Флёр снова сжала его руку.
— Дочка… Виктуар, посмотри на меня!
Вечность бы не видел. Но вряд ли это будет естественно. Тед, превозмогая себя, всё же заглянул ей в лицо снова. Глаза Флёр были странной, прозрачной голубизны, будто весеннее небо, вглядываясь в которое рано или поздно начинаешь видеть темноту, словно пронзая взглядом слои атмосферы на пути к чернильной пустоте космоса. И они смотрели на него с ласковой безжалостностью.
— Отпусти его.
— Что? — не понял Тед.
— Отпусти, — повторила Флёр, гладя костяшки его пальцев. — Ты слишком молода, чтобы всю жизнь хранить верность призраку. Я знаю, он много для тебя значил, но… Эдвард Люпин не вернётся. Просто признай это.
Тед редко сердился. Он мог ощущать раздражение или вязкую неприязнь, тяжёлую липкую ненависть… однако вспыльчивым его назвать было трудно. Кроме Виктуар никто и не подозревал, что у него вообще есть эмоции.
Но сейчас он вскочил на ноги и попытался вырваться из хватки миссис Уизли. Она не отпустила.
— Кроме меня никто тебе не скажет, — светлые глаза Флёр горели лихорадочным огнём, зрачки расширились. — Мне больно смотреть, как ты себя изводишь. Жизнь принадлежит живым, Виктуар. Уж я-то знаю.
Интересно, что бы она сказала, узнай, что это её дочь осталась в будущем? Во рту Теда стало горько и сухо. Что вообще можно ответить на такое?
Каждое утро Флёр начиналось с трёх вещей. Зеркала. Думосброса. И страха.
Страх приходил первым. Липкий, дурманящий ужас пробуждал её за час до приёма лекарств.
Флёр поднималась с постели, умывалась — и только потом смотрела в зеркало. В ответ глядело худое и встревоженное лицо. Глаза — слишком большие, губы — слишком тонкие, вокруг глаз — сетка едва намеченных морщин. Флёр с силой проводила рукой по лицу — и улыбалась. Зеркало вновь отражало юное и прекрасное лицо.
Следующим шагом был думосброс. Нырнуть. Абсорбировать воспоминания. Вынырнуть. Заново сделать копию, не забыв добавить произошедшее в предыдущий день.
Когда болезнь заявила о себе в первый раз, Флёр читала, забравшись с ногами на диван. И задремала — или так ей показалось. Проснулась она внезапно, точно разбуженная чьим-то голосом. Но нет, дома было пусто: Билл на работе, Виктуар в школе, Доминик — с бабушкой и дедушкой. Флёр встала, решив пойти на кухню и выпить воды — но тотчас едва не упала. Правая нога неловко подогнулась в колене. «Перележала», — подумала Флёр и принялась растирать икру, готовая вот-вот поморщиться от забегавших «мурашек». Ничего не произошло.
Ватная бесчувственность всё не уходила, но вначале Флёр не испугалась. «Что за глупость?» — вот и всё, что пронеслось в голове. Только спустя почти полчаса она поняла, что произошло что-то странное. Аппарировала в Мунго — и хорошо перенесла аппарацию, кстати: несмотря на очевидное, Флёр тогда и в голову не могло прийти, что она не сможет управлять своим телом. Сейчас она уже не была так самоуверенна, но презирала себя не за тогдашнее легкомыслие, а за теперешнюю осторожность.
В Мунго поставили диагноз «нервная имплозия». Звучало по-магловски — волшебники не дают заболеваниям глупых вычурных имён. Но оказалось, таким болеют только маги.
Страница 3 из 6
