Призраки

Так что о соперничестве речь не шла и не могла идти изначально. Да и не нужна ему эта недостижимая победа — во всяком случае, именно в этом Томас пытался себя убедить всякий раз, когда при виде знакомо нахмуренных косматых бровей в груди стремительно поднималось раздражение. Но с того самого вечера, когда Томас искренне назвал себя «идиотом» и заметил недоумение и лукавую теплящуюся смешинку в глазах Бакстер, он начал ловить себя на том, что при взгляде на Тэйлора сами собой чуть расправляются плечи. Это было невообразимо глупо и отдавало дешевым тщеславием, от которого Томас поклялся избавиться еще лежа в своей комнате с перебинтованными запястьями, но с тех пор в присутствии Тэйлора он — вопреки всем материальным и бестелесным призракам мира — в самом деле чувствовал себя настоящим дворецким.

Призрак второй: Джимми Кент и кое-кто еще

Наши привязанности суть наши уязвимые места. Томас усвоил этот урок еще в ранней юности и с тех пор старался не добавлять в свою броню лишних трещин. Однако если оные трещины все же появлялись, он не умел — и не желал учиться — делать вид, что ничего такого не происходит. Так что Мозли со своим: «Не давайте вашим врагам узнать об этом, а то сразу накинутся», — попал пальцем в небо. Томасу было глубоко плевать, кто там на него «накинется» — их проблемы, — но вот что его глубоко и неприятно поразило, так это тот факт, что старое аббатство с его переходами, галереями, анфиладами и, разумеется, обитателями все-таки с течением времени пробралось под стальной каркас его оборонительных сооружений. Хотя Джимми он тоже пустил туда, куда, несмотря на специфику их отношений, не добрался даже Филипп, так что можно было бы и раньше догадаться, что броня давно уже нуждается в капитальном ремонте.

Оказавшись в доме сэра Марка, Томас обнаружил, что в положении начальника, помимо множества приятных плюсов, есть и существенные минусы, которые неожиданно оказались куда более весомыми гирями, чем можно было предположить. Одним из таких минусов были трудности в общении с подчиненными. В Даунтоне после повышения до младшего дворецкого Томас не сталкивался ни с чем подобным, и не удивительно — слишком давно они с коллегами знали друг друга. Не то чтобы их отношения были дружескими, но в них присутствовала определенная легкость. Которую Томас, кстати, осознал, лишь покинув поместье, а вот Карсон в свое время часто ворчал, что младшему дворецкому не мешало бы лучше держать и чувствовать дистанцию. Упрек казался странным — уж в чем Томас себя никогда не подозревал, так это в отсутствии гордости, — но оказался верным.

Теперь, присматриваясь к Тэйлору, который одним своим видом из-за своей забавной манеры вытягиваться в струнку и опускать глаза в его присутствии неизменно вызывал теплое покалывание в груди, Томас вспоминал те перебранки и сам себе удивлялся. Неловкие попытки «подружиться» с Энди увенчались парой неприятных разговоров и одним отвратительным то ли объяснением, то ли допросом, и хотя Томаса выводила из себя и — да — обижала всеобщая подозрительность, в собственных действиях он не сомневался. Теперь что-то изменилось, и, словно в доме сэра Марка, сделать шаг навстречу этому новому человеку казалось довольно сложной задачей. Сколько бы ни материализовывался поблизости Карсон, Томас все равно чем дальше, тем больше ощущал, что штат Даунтона и весь сложный механизм работы большого дома был отныне его задачей, проблемой и ответственностью, и это соображение заковывало позвоночник в жесткие колодки, затрудняя такие простые еще несколько месяцев назад движения.

Тэйлор же исправно исчезал из поместья каждый вторник — и никто по-прежнему не знал, где же он проводит свой выходной, хотя, вероятно, все просто полагали это очевидным, — невинно, скорее по-дружески, чем всерьез, флиртовал с Дейзи — с Анной, замужней дамой и молодой матерью, Тэйлор разговаривал точно так же, но до Дейзи, похоже, не доходило, что это означает, — с дружелюбной улыбкой и недоуменным пожатием плеч сносил редкие вспышки Энди — вызваны они были ревностью, но тут не доходило уже до Тэйлора, которого почему-то никто так и не удосужился просветить, — продолжал легкомысленно шутить с заглядывающим на чай Карсоном, словно не замечая ритуальных танцев его бровей, — услышав из уст Тэйлора аттестацию «этот джентльмен, муж миссис Хьюз», миссис Патмор уронила сковородку, а потом долго объясняла, что к чему, — и вечерами выходил курить на задний двор. Он разминал сигарету с таким видом, будто был полон распространенной сомнительной и бесплодной решимости бороться с этой вредной привычкой — мол, еще одна, последняя, и все, бросаю, — и, если им с Томасом случалось пересечься, устраивался на почтительном расстоянии, а заметив Бакстер, и вовсе скрывался где-то в густых зимних вечерних сумерках, похоже, подозревая что-то неподобающее. Хотя, наверное, как раз подобающее — правила приличия ведь не запрещают мужчине разговаривать с женщиной, и мало ли коллег в конце концов решало соединить свои судьбы вполне пристойным, одобряемым обществом образом, — просто в случае Томаса очень далекое от реальности.