Призраки

Какое-то время это казалось Томасу победой, свидетельством внутренней капитуляции противника перед превосходящими силами объективной реальности и высшей справедливости. И лишь увидев манеру Бейтса обращаться с новоиспеченным лакеем Джозефом Мозли, понял, что его тот тоже просто жалеет. Бейтс, очевидно, сам был не рад, что результатом его помощи накануне памятного крикетного мачта стали не выданные на прощание приличные рекомендации, а повышение — да он этого и не скрывал, — однако что-то неуловимо переменилось в его отношении. Томас затруднялся подобрать определение этим переменам, но чувствовал их безошибочно — кожей, — а уловив в этой мешанине из старых обид и новообретенного понимания оттенок жалости, предсказуемо взбесился. Теперь, впрочем, это все было в прошлом, древняя история, античные Пунические войны, — и, положа руку на сердце, если бы Томас знал, из-за чего у Бейтса вскоре после визита мадам Мельбы возникли проблемы с полицией, он бы никогда не написал в полицию.«Да какими бы ни были причины, все равно не стоило», — обычно говорил у него в голове голос Бакстер при воспоминании о тех событиях.

При полном отсутствии природного великодушия Томас принадлежал к тому редкому типу людей, на которых стыд действует положительно и благотворно. Возможно, потому, что в большинстве порицаемых общепринятой моралью ситуаций он и не испытывал этого чувства. Он научился игнорировать эту самую чертову общепринятую мораль так же, как научился в свое время ходить или дышать — потому что без этого навыка было не выжить. Он не стыдился своих… наклонностей — и точно так же не испытывал стыда, подкладывая Бейтсу украденную табакерку, или заимствуя из графских кладовых вино, или напоминая Гвен о ее прошлом. И мир с его выверенным мнением и прилизанной добродетелью мог катиться к черту — для Томаса все это было справедливо, а значит, правильно. Но история с Грином в его личной системе ценностей относилась к другой категории — и личная же система ценностей была тем единственным, с чем Томас искренне считался. Так что да, ему стало стыдно, и вместо того, чтобы усилить неприязнь к человеку, заставившему испытать это, в сущности, довольно тяжелое чувство, данное обстоятельство помогло ему свою неприязнь преодолеть. Нечто похожее произошло и с его отношением к Бакстер, которую Томас с некоторых пор вообще готов был наречь ангелом во плоти — пусть даже он в ангелов и не верил.

Как бы там ни было, с тех пор как его взгляд на Бейтса утратил черный искажающий налет ненависти, с тех пор как чуть сместился, словно под воздействием новеньких линз, фокус, Томас стал иначе смотреть на ставшую привычной игру в обращения — или их отсутствие. Ведь, в конце концов, Бакстер, изредка, забывшись, но называла его «Томас», а он и не думал ее поправлять. И, пожалуй, даже не возражал бы, если бы это вошло у нее в привычку — хотя до сих пор не набрался решимости ей об этом сказать. Что в имени? — как повторяли за поэтом многие поколения англичан и не только. Этикет, этот идол светского общества, условия и условности, титулы и наименования — все это не более чем почтовые коды, нанесенные для удобства идентификации на карту, отображающую проложенные по земле дороги. Суть остается там, под низким облачным небом, и сколько ни перерисовывай копию, сколько ни поправляй нарисованные кем-то линии, реальность от этого не изменится. Отношение не изменится от того, что кем-то изобретенные правила предписывают сменить «Томаса» на«мистера Бэрроу», и уважения в голосе собеседника не прибавится. Да, наверное, именно в этом и было дело — в уважении. На тридцать пятом году жизни, достигнув, по крайней мере формально, пика своей карьеры, Томас наконец-то понял то, что с самого начала было очевидно тому же Тому, чтоб ему провалиться, Брэнсону, — титул не изменит, словно волшебная палочка, твою жизнь. Говорят же, что громкое имя не возвеличивает, а лишь унижает того, кто не умеет носить его с честью.

Вероятно, именно по этим довольно сумбурным и невнятным причинам Томаса так удивило, а затем и взволновало поведение Тэйлора. Его неловкое — и, весьма вероятно, круто замешанное на страхе — уважение к статусу грело самолюбие. Ведь на самом деле не имело значения, в замке Карсон или где-то в деревне, в своем коттедже, или в пабе, или где там он проводил теперь свое время — его призрак все равно витал в коридорах Аббатства. Дворецкого Томаса Бэрроу не сравнивали с дворецким Чарльзом Карсоном только потому, что это было бессмысленно. Кому придет в голову выставлять беспородную клячу против чистокровного арабского скакуна — итог все равно очевиден. Даже Энди, который не знал Томаса до войны, который не видел живописный бардак в комнате старшего лакея в связи с поисками пропавшей табакерки, не слышал про украденное вино, не застал позорную драку с Уильямом на кухне; даже Энди, для которого он всегда был «мистером Бэрроу», инстинктивно подбирался и начинал быстрее перебирать ногами именно в присутствии Карсона.