Призраки

— никто ничего о Тэйлоре не знал. Ни того, почему он оставил отцовскую ферму, ни того, планирует ли когда-нибудь туда вернуться, ни даже того, с кем живет его сын, пока отец круглыми стуками торчит на работе.

Томас как раз размышлял об этом феномене, когда в очередной раз наткнулся на Карсона. Вернее, услышал голос этого в очередной раз заглянувшего на чай неугомонного пенсионера и уже привычно почувствовал себя то ли наглым мальчишкой, незаконно влезшим в визитку вместо ливреи, то ли вообще самозванцем.

— Миссис Патмор меня об этом тоже спрашивала, — донеслись до Томаса слова Тэйлора. — Вы, наверное, не знаете, но в Йоркшире Тэйлор — самая распространенная фамилия. — Томасу показалось, что это утверждением прозвучало с непонятным удовлетворением. — А Джек — самое распространенное имя.

Томас неслышно вынырнул из-за косяка. Тэйлор сидел спиной к двери и увидеть его все равно не мог, Карсон же, даже если что заметил, то, разумеется, и бровью не повел. Да и с чего бы?

— Банальнее было бы зваться только Джоном Смитом, — продолжил Тэйлор, — да и то не в Йоркшире, а где-нибудь в Лондоне.

Он, судя по тому, как напряглись мышцы у него на виске, завершил свое утверждение фамильярным подмигиванием, и Томас с трудом удержался от желания протереть глаза. Никто, даже миссис Хьюз, не разговаривал с Карсоном в такой манере. В его присутствии все инстинктивно подтягивались и чуть деревенели даже теперь, когда он уже не был их начальником. Томас и сам при виде Карсона все еще машинально одергивал визитку и сильнее выпрямлял спину.

— Гм… — откликнулся Карсон. Шуток, тем более не отличающихся остроумием, он не одобрял не по долгу службы, а по велению сердца. — Добрый день, мистер Бэрроу.

Услышав его имя, Тэйлор немедленно вскочил, развернулся, чуть не опрокинув стул, и вытянулся почти что по стойке «смирно». Томас вскинул руку — сидите, мол, — коротко поздоровался с Карсоном и довольно невежливо исчез в темноте коридора. Его душил истерический смех.

Вечером после ужина Томас курил на заднем дворе в компании Бакстер. Когда-то это ее обыкновение время от времени выскальзывать вслед за ним и просто стоять рядом, словно наслаждаясь дымом дешевых сигарет, удивляло, потом — после случая в ванной, в памяти помеченного как «тот», без дополнительных определений, — раздражало, а теперь не только стало привычным, но и грело душу. Приятно было осознавать, что кто-то не скрываясь ищет его общества. Приято было осознавать, что в неожиданной, удивившей его самого привязанности к этому дому есть толика взаимности.

— Мне кажется, или Тэйлор… — Томас, впервые решившийся озвучить терзавший его вопрос, замялся, подбирая слова, но все равно закончил двусмысленно, — как-то странно на меня реагирует? — Он взмахнул рукой, словно стараясь огоньком сигареты дорисовать суть.

— Он не знает другого начальника, — подтвердила Бакстер возникшие днем подозрения. — То есть, — она смутилась, поняв, как это прозвучало, — я хотела сказать… Ты же понимаешь…

— Понимаю, — кивнул Томас с нервным смешком. — Понимаю, что я — идиот.

Обращение «Бэрроу» — а тем более«мистер Бэрроу» — звучало для Томаса как музыка. Недаром он скрупулезно и с каким-то мстительным удовольствием когда-то поправлял и Бейтса, и даже Тома Брэнсона, хотя уж этому, последнему, точно не было до подобных социальных игр никакого дела. Брэнсон просто ошибался, путался во всех этих условностях, сначала потому, что считал их несущественными, потом — потому что, как любому ученику, ему требовалось время, чтобы как следует заучить урок. (Томас втайне полагал, что на свой«урок» Брэнсон потратил чересчур много времени, а значит, оказался тугодумом; однако нехотя признавал, что результат вышел очень, возможно даже слишком впечатляющим, и это соображение довольно долго служило для него источником негативных эмоций.) Вот Бейтс, тот все прекрасно понимал. Томас не сразу сообразил, что для Бейтса, как и для Брэнсона, этикет обращений — вся эта атрибутика, микроскопический, но все же подъем по социальной лестнице — не имеет значения. Однако, в отличие от Брэнсона, Бейтс прекрасно осознавал, что это может быть важно для кого-то другого. Он говорил«мистер Мозли» не потому, что таково было пожелание семьи графа Грэнтэма, а потому, что считался с чувствами бывшего камердинера. Он после возвращения из тюрьмы какое-то время нарочно называл Томаса по имени — и не скрываясь ухмылялся, замечая, как в бешенстве расширяются чужие зрачки и непроизвольно вскидывается подбородок. С тех же пор, как — не без помощи Бейтса — Томаса назначили младшим дворецким, он вообще перестал к нему обращаться. Это казалось случайностью, просто стечением обстоятельств — но Томас научился подмечать вдруг сжимающиеся губы или на мгновение уплывший взгляд — свидетельства секундной задумчивости; короткая — другие и внимания не обращают — пауза в разговоре, пока мозг выстраивает фразу так, чтобы избежать неких вполне конкретных слов.