Фандом: Аббатство Даунтон. Томаса окружают призраки.
Добавить в моё избранное
75 мин, 46 сек 11079
Уже сказав эти слова, Томас подумал, что, наверное, опять сорвался — причем на пустом месте — и скоро о сказанном пожалеет. Тэйлор не отрывался от созерцания низкого зимнего неба, и можно было бы предположить, что он, погруженный в свои мысли, ничего не слышал, но напрягшиеся плечи выдавали его с головой.
Томас уже скрылся в дверном проеме, когда до него донеслось:
— Благодарю вас, мистер Бэрроу. Я так и сделаю.
Он действительно «так и сделал». На следующий же вечер Тэйлор передумал насчет того, что небожителям и начальству положено наслаждаться дешевыми сигаретами в почтительном одиночестве, и перестал делать вид, будто не замечает присутствия в «курилке» еще одного человека.
Впоследствии Томас даже не помнил тот первый вопрос, который задал ему Тэйлор, — что-то и в самом деле служебное, но настолько очевидное и банальное, что выскочило из памяти еще до того, как прозвучал ответ. Разговор быстро перешел на другую тему, потом на третью, четвертую — и опомнился Томас только через полчаса, когда тлеющий окурок обжег ему пальцы.
На следующий день Томас заговорил с Тэйлором первый, благо граф Грэнтэм как раз сообщил о своем желании приобрести новый автомобиль, а этот вопрос был как раз в компетенции шофера. А потом лед просто сломался, или растаял под лучами скрывающегося за тучами, но все равно все сильнее припекающего солнца.
Томас быстро понял, почему Дейзи оживает буквально на глазах, если рядом оказывается Тэйлор, да и все остальные обитатели Даунтона тоже не остаются равнодушными к его обаянию. Тэйлор не был ни ирландцем, ни социалистом, ни радикалом, напротив, он был обычным деревенским парнем, выросшим на ферме в соседнем поместье и не выбиравшимся дальше Лондона, который вряд ли можно было счесть экзотичным или даже интересным местом, но при этом смотрел на мир под таким углом, что казался инопланетянином. Его наблюдения были точными, слегка ироничными, но мягкими; он беззлобно подшучивал над окружающими с той самой смущенной и будто бы извиняющейся улыбкой, которую Томас приметил еще в день знакомства, а его вопросы о работе поместья были пропитаны той особой элегантной самоиронией, которой порой не хватало даже слывшим гигантами остроумия светским львам. Тэйлор, как оказалось, никогда раньше не работал в таком большом доме, и его интерес к самым банальным, привычным вещам расцвечивал ежедневную рутину яркими радужными красками, хотя Томас и не мог взять в толк, что же интересного может быть в обязанностях лакея или горничной, и даже, лишь наполовину шутя, любопытствовал, не желает ли Тэйлор сменить род занятий, а тот в ответ начинал расписывать устройство и работу двигателя внутреннего сгорания с таким чувством, словно говорил о предмете своего страстного и благоговейного обожания. Большинство, вероятно, сочли бы подобные чувственные монологи шуткой, но Томасу было знакомо это завораживающее чувство, когда казавшийся бездушным механизм под твоими руками обретает и голос, и силу, и волю.
Однажды, в особенно холодный и ветреный вечер, когда, наверное, благоразумнее было бы вообще не выходить на улицу, а если уж невтерпеж, покурить в комнате для слуг или даже в форточку в своей комнате, Томас вдруг понял, кого ему напоминает блаженно щурящийся на холодные капли — он даже в такой непогоде способен найти что-то приятное — Тэйлор. Они познакомились с тем офицером в пятнадцатом году и через неделю расстались, чтобы больше никогда не встретиться. Томас не знал о нем ничего, кроме имени — Питер, — даже звания, и того не знал — в день знакомства погоны залепила грязь, а в дальнейшем, ночами, это уже не имело значения, — и не знал, пережил ли Питер в итоге ту войну. Питер ругался по-французски, стаскивая с Томаса жесткий от чужой крови китель, а потом, после, мурлыкал что-то на незнакомом мелодичном языке. Питер искал в отбрасываемых на стены палатки неровных тенях силуэты белых известняков Геркулесовых пещер и точно так же, как Тэйлор, щурился, стоя под мелким моросящим дождем. Днем Томас, прислушиваясь к докладам об атаках и потерях, гадал, который же из этих лейтенантов, капитанов, майоров — тот самый, и панически боялся увидеть на носилках, или больничной койке, или в мешанине покалеченных тел на поле боя знакомое лицо, а ночами забывал и о войне, и вообще обо всем на свете, вслушиваясь в негромкий напевный голос, повествующий о прибое, ласкающем горячий песок, и о солнечных водопадах, разбивающихся о мысы далеких земель с незнакомыми странно звучащими названиями. Питер признавался в любви горячему, переслащенному сгущенкой чаю и часто повторял позабытое, а может, и вовсе незнакомое слово «счастье». Питер с восторгом и благодарностью проживал каждое мгновение — может, из-за постоянно витающей рядом смерти, а может, просто не умел иначе. Через неделю его часть перебросили в другую сторону фронта, а Томас быстро забыл о случившемся — и не касался тех воспоминаний больше десяти лет.
Томас уже скрылся в дверном проеме, когда до него донеслось:
— Благодарю вас, мистер Бэрроу. Я так и сделаю.
Он действительно «так и сделал». На следующий же вечер Тэйлор передумал насчет того, что небожителям и начальству положено наслаждаться дешевыми сигаретами в почтительном одиночестве, и перестал делать вид, будто не замечает присутствия в «курилке» еще одного человека.
Впоследствии Томас даже не помнил тот первый вопрос, который задал ему Тэйлор, — что-то и в самом деле служебное, но настолько очевидное и банальное, что выскочило из памяти еще до того, как прозвучал ответ. Разговор быстро перешел на другую тему, потом на третью, четвертую — и опомнился Томас только через полчаса, когда тлеющий окурок обжег ему пальцы.
На следующий день Томас заговорил с Тэйлором первый, благо граф Грэнтэм как раз сообщил о своем желании приобрести новый автомобиль, а этот вопрос был как раз в компетенции шофера. А потом лед просто сломался, или растаял под лучами скрывающегося за тучами, но все равно все сильнее припекающего солнца.
Томас быстро понял, почему Дейзи оживает буквально на глазах, если рядом оказывается Тэйлор, да и все остальные обитатели Даунтона тоже не остаются равнодушными к его обаянию. Тэйлор не был ни ирландцем, ни социалистом, ни радикалом, напротив, он был обычным деревенским парнем, выросшим на ферме в соседнем поместье и не выбиравшимся дальше Лондона, который вряд ли можно было счесть экзотичным или даже интересным местом, но при этом смотрел на мир под таким углом, что казался инопланетянином. Его наблюдения были точными, слегка ироничными, но мягкими; он беззлобно подшучивал над окружающими с той самой смущенной и будто бы извиняющейся улыбкой, которую Томас приметил еще в день знакомства, а его вопросы о работе поместья были пропитаны той особой элегантной самоиронией, которой порой не хватало даже слывшим гигантами остроумия светским львам. Тэйлор, как оказалось, никогда раньше не работал в таком большом доме, и его интерес к самым банальным, привычным вещам расцвечивал ежедневную рутину яркими радужными красками, хотя Томас и не мог взять в толк, что же интересного может быть в обязанностях лакея или горничной, и даже, лишь наполовину шутя, любопытствовал, не желает ли Тэйлор сменить род занятий, а тот в ответ начинал расписывать устройство и работу двигателя внутреннего сгорания с таким чувством, словно говорил о предмете своего страстного и благоговейного обожания. Большинство, вероятно, сочли бы подобные чувственные монологи шуткой, но Томасу было знакомо это завораживающее чувство, когда казавшийся бездушным механизм под твоими руками обретает и голос, и силу, и волю.
Однажды, в особенно холодный и ветреный вечер, когда, наверное, благоразумнее было бы вообще не выходить на улицу, а если уж невтерпеж, покурить в комнате для слуг или даже в форточку в своей комнате, Томас вдруг понял, кого ему напоминает блаженно щурящийся на холодные капли — он даже в такой непогоде способен найти что-то приятное — Тэйлор. Они познакомились с тем офицером в пятнадцатом году и через неделю расстались, чтобы больше никогда не встретиться. Томас не знал о нем ничего, кроме имени — Питер, — даже звания, и того не знал — в день знакомства погоны залепила грязь, а в дальнейшем, ночами, это уже не имело значения, — и не знал, пережил ли Питер в итоге ту войну. Питер ругался по-французски, стаскивая с Томаса жесткий от чужой крови китель, а потом, после, мурлыкал что-то на незнакомом мелодичном языке. Питер искал в отбрасываемых на стены палатки неровных тенях силуэты белых известняков Геркулесовых пещер и точно так же, как Тэйлор, щурился, стоя под мелким моросящим дождем. Днем Томас, прислушиваясь к докладам об атаках и потерях, гадал, который же из этих лейтенантов, капитанов, майоров — тот самый, и панически боялся увидеть на носилках, или больничной койке, или в мешанине покалеченных тел на поле боя знакомое лицо, а ночами забывал и о войне, и вообще обо всем на свете, вслушиваясь в негромкий напевный голос, повествующий о прибое, ласкающем горячий песок, и о солнечных водопадах, разбивающихся о мысы далеких земель с незнакомыми странно звучащими названиями. Питер признавался в любви горячему, переслащенному сгущенкой чаю и часто повторял позабытое, а может, и вовсе незнакомое слово «счастье». Питер с восторгом и благодарностью проживал каждое мгновение — может, из-за постоянно витающей рядом смерти, а может, просто не умел иначе. Через неделю его часть перебросили в другую сторону фронта, а Томас быстро забыл о случившемся — и не касался тех воспоминаний больше десяти лет.
Страница 9 из 21
