Фандом: Ориджиналы. Почему сеньор де Сольеро не любит «Любовный напиток» Доницетти?
Добавить в моё избранное
14 мин, 5 сек 17443
В саду, сейчас пустынном, стояли останки их столика, за которым Хосе одиннадцать лет делал уроки. Он помнил каждую трещинку в его столешнице, каждое пятно чернил… А теперь этого всего нет.
Под обезображенной вишней он обнаружил игрушечного мишку с наполовину оторванной головой. Из раны — он не мог сказать «дыры» — клочьями лезла набивка, а по краям торчали нитки. Рядом на боку валялась кроватка, заправленная по всем правилам: простынка, одеяльце, подушка, покрывало. Он помнил эту кроватку: ею играла Патрисия. А белье из старой простыни сшила Лидия. Он нагнулся, поднял мишку и бережно положил его в колыбельку, перевернув ее, поправил белье, укрыл одеяльцем до шейки, стараясь, чтобы оно укрывало эту страшную рану. Это был мишка дочери, и он не мог и думать о том, чтобы игрушка вынуждена была лежать под дождем.
Он подошел к дому. Дверь сгорела, и коридор, всегда такой светлый, выглядел жутким, как в детстве, когда в каждом углу тебе мерещится чудовище. Он, как во сне, попытался нащупать ручку. И рассмеялся собственной наивности. Этот смех прозвучал дико в пустом саду. Хосе твердым шагом прошел в гостиную, механически дернул веревку от выключателя. Светлее не стало. Все было залито водой: пожарные постарались на славу. Вот лежит синяя перчатка — санитары уже уехали, и кто-то забыл. Здесь он не найдет ничего. Певец шагнул дальше и, пошатнувшись, медленно опустился на колени. На тумбочке около кровати стояла та самая фотография, которой мать так дорожила: они все вчетвером — чета де Сольеро и дети — в Барселоне. Кто-то сделал этот снимок и предложил им взять. Не за деньги — просто так. Отца давно нет в живых, и Хосе понимал, почему она бросилась за фотографией. Странно, что бумага уцелела… Он протянул трясущуюся руку и взял рамку. Стекло было мокрым, но внутрь вода не просочилась. Слава Богу…
Выйдя из дома, он сразу же направился в противоположный конец сада, где не росли деревья, а земля считалась отведенной под огород, которого у них никогда не было. Он не прогадал: там были люди. Привезшие его стояли в сторонке, а все остальные суетились вокруг носилок, на которых лежало нечто длинное, похожее на тело… А где же…
— Папа!
Шестилетняя Эмилия вырвалась из рук тетки, приехавшей из Мадрида на звонок Норы, и помчалась к отцу, захлебываясь слезами. Хосе мужественно проглотил комок, поступивший к горлу, и подхватил ее на руки. Она уткнулась ему в шею носиком и зарыдала в голос. Тенор, осторожно ступая, подошел к женщинам.
— Р-рады вас видеть, маэстро, — пролепетала тетушка Плинг, доставая платок и шмыгая носом. — Произошло замыкание. Мы с Эмилией были рядом с дверью и успели выскочить. А ваша мать… Она почти добежала, а потом вспомнила о фотографии и…
— Вот эта фотография, — Хосе протянул Патрисии рамку, удерживая Милли свободной рукой. — Она не могла ее оставить. Для нее это было равносильно тому, что она оставит папу умирать второй раз. В огне. Это намного страшнее, чем в собственной постели.
— Ты-то знаешь! — неловко пошутила сестра и осеклась. — Хочешь, я возьму ее?
Он покачал головой, поудобнее перехватывая Эмилию. Женщины понимающе кивнули, переглянулись и медленно отошли к носилкам. Хосе отвернулся, чтобы не видеть, как они откидывают брезент, но потом сообразил, что тогда это наблюдает девочка. И он встал лицом к смерти, смотря в небо, где, он был уверен, летала сейчас душа матери. Он стоял на пожарище, держа на руках дочь, и дождевые капли текли по его лицу, перемешиваясь со слезами.
Природа тоже плакала по усопшей. Но после грозы всегда появляется радуга.
Под обезображенной вишней он обнаружил игрушечного мишку с наполовину оторванной головой. Из раны — он не мог сказать «дыры» — клочьями лезла набивка, а по краям торчали нитки. Рядом на боку валялась кроватка, заправленная по всем правилам: простынка, одеяльце, подушка, покрывало. Он помнил эту кроватку: ею играла Патрисия. А белье из старой простыни сшила Лидия. Он нагнулся, поднял мишку и бережно положил его в колыбельку, перевернув ее, поправил белье, укрыл одеяльцем до шейки, стараясь, чтобы оно укрывало эту страшную рану. Это был мишка дочери, и он не мог и думать о том, чтобы игрушка вынуждена была лежать под дождем.
Он подошел к дому. Дверь сгорела, и коридор, всегда такой светлый, выглядел жутким, как в детстве, когда в каждом углу тебе мерещится чудовище. Он, как во сне, попытался нащупать ручку. И рассмеялся собственной наивности. Этот смех прозвучал дико в пустом саду. Хосе твердым шагом прошел в гостиную, механически дернул веревку от выключателя. Светлее не стало. Все было залито водой: пожарные постарались на славу. Вот лежит синяя перчатка — санитары уже уехали, и кто-то забыл. Здесь он не найдет ничего. Певец шагнул дальше и, пошатнувшись, медленно опустился на колени. На тумбочке около кровати стояла та самая фотография, которой мать так дорожила: они все вчетвером — чета де Сольеро и дети — в Барселоне. Кто-то сделал этот снимок и предложил им взять. Не за деньги — просто так. Отца давно нет в живых, и Хосе понимал, почему она бросилась за фотографией. Странно, что бумага уцелела… Он протянул трясущуюся руку и взял рамку. Стекло было мокрым, но внутрь вода не просочилась. Слава Богу…
Выйдя из дома, он сразу же направился в противоположный конец сада, где не росли деревья, а земля считалась отведенной под огород, которого у них никогда не было. Он не прогадал: там были люди. Привезшие его стояли в сторонке, а все остальные суетились вокруг носилок, на которых лежало нечто длинное, похожее на тело… А где же…
— Папа!
Шестилетняя Эмилия вырвалась из рук тетки, приехавшей из Мадрида на звонок Норы, и помчалась к отцу, захлебываясь слезами. Хосе мужественно проглотил комок, поступивший к горлу, и подхватил ее на руки. Она уткнулась ему в шею носиком и зарыдала в голос. Тенор, осторожно ступая, подошел к женщинам.
— Р-рады вас видеть, маэстро, — пролепетала тетушка Плинг, доставая платок и шмыгая носом. — Произошло замыкание. Мы с Эмилией были рядом с дверью и успели выскочить. А ваша мать… Она почти добежала, а потом вспомнила о фотографии и…
— Вот эта фотография, — Хосе протянул Патрисии рамку, удерживая Милли свободной рукой. — Она не могла ее оставить. Для нее это было равносильно тому, что она оставит папу умирать второй раз. В огне. Это намного страшнее, чем в собственной постели.
— Ты-то знаешь! — неловко пошутила сестра и осеклась. — Хочешь, я возьму ее?
Он покачал головой, поудобнее перехватывая Эмилию. Женщины понимающе кивнули, переглянулись и медленно отошли к носилкам. Хосе отвернулся, чтобы не видеть, как они откидывают брезент, но потом сообразил, что тогда это наблюдает девочка. И он встал лицом к смерти, смотря в небо, где, он был уверен, летала сейчас душа матери. Он стоял на пожарище, держа на руках дочь, и дождевые капли текли по его лицу, перемешиваясь со слезами.
Природа тоже плакала по усопшей. Но после грозы всегда появляется радуга.
Страница 4 из 4
