Фандом: Ориджиналы. Почему сеньор де Сольеро не любит «Любовный напиток» Доницетти?
Добавить в моё избранное
14 мин, 5 сек 17442
Он еще раз перечел послание. Должно быть, это какая-то ошибка… Тетушка Плинг не могла написать такое. Или… нет? А если это правда? Боже, почему так?! Почему именно сейчас, когда все шло так хорошо?!
Зазвучали первые аккорды «Una furtiva»…. Хосе не двинулся с места, комкая лист. Все плыло перед глазами, и он был вынужден ухватиться за спинку стула.
— Ваш выход, — шепнул сзади режиссер.
— Иду, — ответил он глухо и вышел, небрежно уронив письмо на пол. В глазах его, когда он проходил мимо работников сцены, блеснули слезы, и люди переглянулись, не понимая. Хуан, повинуясь знаку режиссера, нагнулся и поднял бумагу.
— Una furtiva lagrima, — запел Хосе, и голос его прозвучал почему-то как-то надтреснуто. Но — удивительное дело! — именно этот тембр он искал так долго. Именно так надо было ему петь эту арию. Хуан, все еде не развернувший письмо, одобрительно кивнул головой: его друг наконец понял, что требуется от него в этот момент. Оставалось только надеяться, что это понимание не одноразово. Что он не забудет это ощущение, когда закончит петь. Импресарио, рассеянно цепляясь за слова арии, взглянул на текст.
«Сеньор де Сольеро! — гласило письмо. — С прискорбием сообщаю Вам, что Ваша мать скончалась. В домике начался пожар, мы с Эмилией успели выскочить, а она попыталась вернуться за фотографией Вашего отца и погибла. Пожарные не смогли приехать вовремя. Девочка отделалась легким испугом. Нора Плинг»
— Un solo instante i palpiti, — пел Хосе, — del suo bel cor sentir! I miei sospir, confondere per poco a suoi sospir! I palpiti, i palpiti sentir, confondere i miei coi suoi sospir! Cielo, si pu; morir! Di pi; non chiedo, non chiedo. Ah! Cielo, si pu;, si pu; morir, di pi; non chiedo, non chiedo. Si pu; morir, si pu; morir d'amor…
Он старался петь Адине эту арию, как и было задумано Доницетти. Но образ партнерши не желал оставаться в голове, объятой жаром: он видел только мать. Ее ласковые руки с голубыми жилками… Ее мягкие глаза… Ее милая улыбка, превратившаяся после смерти отца в тень, но вернувшаяся, едва она получила в собственность Эмилию… Ее красивый почерк, врезавшийся ему в память за тридцать лет письменного общения… Призрак ее голоса, который он помнил до сих пор с четырех лет, когда в последний раз услышал ее… Последнее время она часто садилась рядом с ним, по-собачьи заглядывала в глаза, прижималась к нему так крепко, что он чувствовал биение ее сердца. Он отдал бы все, только чтобы почувствовать это вновь, только чтобы увидеть хоть тень ее улыбки…
Они всегда говорили, стоя близко-близко друг от друга. Так близко, что дыхание матери смешивалось с дыханием сына. И что же? Больше этого не будет? За что ему такое? Небо, как хочется оставить это все и пойти вслед за ней… Туда, где нет ничего плохого, где все счастливы, где нет разлуки… Ему не нужно ничего, кроме возможности вновь ощутить рядом с собой ее плечо, вдохнуть запах ее волос… Запах подсолнечного масла: она красилась хной. Кстати, это все осталось? Он может увидеть ее хотя бы на фотографиях? Нет: пожар убивает все, даже воспоминания. Сгорели вещи, которые дороги ему. А что не сгорело, навсегда утратило аромат подсолнуха — он перешел в запах гари. Несправедливо!
Появляется «Адина», что-то поет ему, он что-то отвечает, но не понимает, что говорит. Он играет на автомате, не видя публики, аплодирующей ему, не видит девушек-поселянок и оркестрантов, переговаривающихся между собой. Он и не знает, что обсуждают они это злосчастное письмо, которое Хуан выронил, а режиссер поднял и передал дальше. Он не чувствует ничего: ни объятий Адины, ни похлопываний по плечу Белькоре. Он просто существует, не живет. «Да здравствует напиток!» — кричат все, и занавес опускается.
Он не вышел поклониться. Адина, Дулькамара и все прочие поняли его и оставили в покое. Хосе почти бегом, на ходу стаскивая с себя парик и вытирая с лица грим прямо платком, сошел вниз, в гардеробную, накинул пальто, зачем-то скрупулезно застегнулся на все пуговицы, тщательно надел берет, поймал такси и через час уже был в самолете. Хуан поймет. Осиротевший, он не может оставаться в Милане, когда Патрисия, тетушка Плинг и Эмилия… Стоп! Эмилия! Бедная девочка… Она так любила бабушку… Как ей, верно, тяжело… Он тем более должен сейчас быть там!
Через два часа под проливным дождем он сходил с трапа. Хуан, умная голова, позвонил кому-то, и Хосе уже ждали. Машина проехала по городу, выехала за его пределы и понеслась по шоссе навстречу запаху гари и ошметкам копоти, все еще летавшим в воздухе. Участок матери, на который они так любовно копили, который он, Хосе, ездил осматривать лично, на котором не было найдено ни одного осколка стекла, ни одной ржавой железяки, был безнадежно испорчен. Повсюду виднелись следы огня. Выжженная клумба тюльпанов, так горячо любимых матерью, пестрела щепками, отлетевшими, когда сломали несущую балку. Дом находился в совершеннейшей негодности; когда-то белые стены, уцелевшие кое-где, были покрыты сажей.
Зазвучали первые аккорды «Una furtiva»…. Хосе не двинулся с места, комкая лист. Все плыло перед глазами, и он был вынужден ухватиться за спинку стула.
— Ваш выход, — шепнул сзади режиссер.
— Иду, — ответил он глухо и вышел, небрежно уронив письмо на пол. В глазах его, когда он проходил мимо работников сцены, блеснули слезы, и люди переглянулись, не понимая. Хуан, повинуясь знаку режиссера, нагнулся и поднял бумагу.
— Una furtiva lagrima, — запел Хосе, и голос его прозвучал почему-то как-то надтреснуто. Но — удивительное дело! — именно этот тембр он искал так долго. Именно так надо было ему петь эту арию. Хуан, все еде не развернувший письмо, одобрительно кивнул головой: его друг наконец понял, что требуется от него в этот момент. Оставалось только надеяться, что это понимание не одноразово. Что он не забудет это ощущение, когда закончит петь. Импресарио, рассеянно цепляясь за слова арии, взглянул на текст.
«Сеньор де Сольеро! — гласило письмо. — С прискорбием сообщаю Вам, что Ваша мать скончалась. В домике начался пожар, мы с Эмилией успели выскочить, а она попыталась вернуться за фотографией Вашего отца и погибла. Пожарные не смогли приехать вовремя. Девочка отделалась легким испугом. Нора Плинг»
— Un solo instante i palpiti, — пел Хосе, — del suo bel cor sentir! I miei sospir, confondere per poco a suoi sospir! I palpiti, i palpiti sentir, confondere i miei coi suoi sospir! Cielo, si pu; morir! Di pi; non chiedo, non chiedo. Ah! Cielo, si pu;, si pu; morir, di pi; non chiedo, non chiedo. Si pu; morir, si pu; morir d'amor…
Он старался петь Адине эту арию, как и было задумано Доницетти. Но образ партнерши не желал оставаться в голове, объятой жаром: он видел только мать. Ее ласковые руки с голубыми жилками… Ее мягкие глаза… Ее милая улыбка, превратившаяся после смерти отца в тень, но вернувшаяся, едва она получила в собственность Эмилию… Ее красивый почерк, врезавшийся ему в память за тридцать лет письменного общения… Призрак ее голоса, который он помнил до сих пор с четырех лет, когда в последний раз услышал ее… Последнее время она часто садилась рядом с ним, по-собачьи заглядывала в глаза, прижималась к нему так крепко, что он чувствовал биение ее сердца. Он отдал бы все, только чтобы почувствовать это вновь, только чтобы увидеть хоть тень ее улыбки…
Они всегда говорили, стоя близко-близко друг от друга. Так близко, что дыхание матери смешивалось с дыханием сына. И что же? Больше этого не будет? За что ему такое? Небо, как хочется оставить это все и пойти вслед за ней… Туда, где нет ничего плохого, где все счастливы, где нет разлуки… Ему не нужно ничего, кроме возможности вновь ощутить рядом с собой ее плечо, вдохнуть запах ее волос… Запах подсолнечного масла: она красилась хной. Кстати, это все осталось? Он может увидеть ее хотя бы на фотографиях? Нет: пожар убивает все, даже воспоминания. Сгорели вещи, которые дороги ему. А что не сгорело, навсегда утратило аромат подсолнуха — он перешел в запах гари. Несправедливо!
Появляется «Адина», что-то поет ему, он что-то отвечает, но не понимает, что говорит. Он играет на автомате, не видя публики, аплодирующей ему, не видит девушек-поселянок и оркестрантов, переговаривающихся между собой. Он и не знает, что обсуждают они это злосчастное письмо, которое Хуан выронил, а режиссер поднял и передал дальше. Он не чувствует ничего: ни объятий Адины, ни похлопываний по плечу Белькоре. Он просто существует, не живет. «Да здравствует напиток!» — кричат все, и занавес опускается.
Он не вышел поклониться. Адина, Дулькамара и все прочие поняли его и оставили в покое. Хосе почти бегом, на ходу стаскивая с себя парик и вытирая с лица грим прямо платком, сошел вниз, в гардеробную, накинул пальто, зачем-то скрупулезно застегнулся на все пуговицы, тщательно надел берет, поймал такси и через час уже был в самолете. Хуан поймет. Осиротевший, он не может оставаться в Милане, когда Патрисия, тетушка Плинг и Эмилия… Стоп! Эмилия! Бедная девочка… Она так любила бабушку… Как ей, верно, тяжело… Он тем более должен сейчас быть там!
Через два часа под проливным дождем он сходил с трапа. Хуан, умная голова, позвонил кому-то, и Хосе уже ждали. Машина проехала по городу, выехала за его пределы и понеслась по шоссе навстречу запаху гари и ошметкам копоти, все еще летавшим в воздухе. Участок матери, на который они так любовно копили, который он, Хосе, ездил осматривать лично, на котором не было найдено ни одного осколка стекла, ни одной ржавой железяки, был безнадежно испорчен. Повсюду виднелись следы огня. Выжженная клумба тюльпанов, так горячо любимых матерью, пестрела щепками, отлетевшими, когда сломали несущую балку. Дом находился в совершеннейшей негодности; когда-то белые стены, уцелевшие кое-где, были покрыты сажей.
Страница 3 из 4
