Фандом: Fullmetal Alchemist. AU, постканон. Грид, как и в послевоенное время, держит трактир.
Добавить в моё избранное
7 мин, 33 сек 19148
Но где-то есть огонь, который нас согреет,
И милосердный свет всевидящих звёзд…
Мартель сидит, тяжело привалившись к обогретой стене и ослабив натянутый внутри тугой узел напряжения и усталой тревоги, и жмурится на тёплый летний сумрак, нагоняющий слабую дремоту; на душе у неё так спокойно и мирно, как совсем не могло быть ещё всего лишь несколько лет назад. Навязанная дикая природа пустынного змея, тихого и неуловимого демона-убийцы, свернулась в клубок и тихонько дышит, милостиво уступив место другой половине физической сущности — ласковой, нуждающейся в поддержке, истекшей кровью природе человеческой, и в любую секунду готова пробудиться и вновь встать на защиту своей худенькой госпожи, обнажив ядовитые длинные клыки.
Мягкое бьющееся тепло в обветренных руках заглушает утробные воспоминания о воронёном холоде исцарапанного приклада.
Она не держит обиды на того военного хирурга, который некогда вынес ей, мечущейся в жару и бреду, когда она лежала на хирургическом столе, затянутая ремнями, которые сдирали кожу на со всей оставшейся силой отчаянно выдираемых запястьях, суровый и, как тогда казалось, окончательный приговор — ей уже некогда злиться. Ведь шрамы иногда покалывает тянущей болью.
Внизу слышен утихающий с вечера расхлябанный сытый шум трактира, отчаянно перекрываемый яростным охрипшим голосом Грида. Уже ставшая привычной должность провинциального управляющего тянет немало жил, крови и нервов — он часто жалуется и на старого Гюстава Гейнца, который бесстыдно напивается в хлам и не хочет платить, ломая честь сравнительно приличного заведения, и на слишком болтливого Кэри, и на многих — но недолго, и не без тщательно запрятанной тоски добавляет:
— Тяжело смотреть на них. В моей жизни слишком много чужих судеб. Они слишком похожи на людей, которых я встречал раньше, а эти люди давно умерли. Постоянно возвращаюсь назад. Зачем, ну зачем, на кой чёрт я столько прожил и переплюнул Шарля, Долли, Фанрише и всех? Зачем?
Именно поэтому, именно по этой дурной незначительной причине мы держим трактир, и ты сам прекрасно это понимаешь, думает Мартель, с горечью закусив губы, и ещё крепче обнимает ребёнка, прижимая его к исшрамленному телу и слушая его тихое сопение, — это наша самая последняя нить. Это трудно, очень трудно, и уставшая спина иногда начинает хрустеть от этой ноши. Но с этим надо жить, ибо именно то, что связывает будущее и прошлое, даёт силы идти дальше. Ибо им не дано лёгкой жизни.
Мартель считала свои положенные дни и шестым чувством внутренне точно знает, что Оскар был зачат чуть больше года назад, поздним бабьим летом, в голодном сладком полуобъятии на душистой ржаной соломе, в маленькой деревне под западным Гюренхайгом. А свежая рожь, сочно ломающаяся и щекотно колючая, хрустящая под сплетением взаимной исступлённой любви, — всегда добрый знак.
Ведь не один месяц прошёл, прежде чем химера, сжав зубы, собрала волю в иссушенный кулак и перестала отчаянно кричать по ночам от старых кошмаров, прячась в знакомых объятиях от раздирающих нутро болей в затянувшихся швах и рубцах и отчаянно пытаясь почувствовать себя, некогда разорванную в лохмотья и без гроша в кармане выброшенную на обочину жизни, вновь целой и здоровой.
Ведь не один месяц прошёл, прежде чем химера, сжав зубы, собрала волю в иссушенный кулак и перестала отчаянно кричать по ночам от старых кошмаров, в которых в сотый, в тысячный раз умирали на её глазах чем-то накрепко повязанные с ней простые люди, прячась в знакомых объятиях от раздирающих нутро болей в затянувшихся швах и рубцах и отчаянно пытаясь почувствовать себя, некогда разорванную в лохмотья и без гроша в кармане выброшенную на обочину жизни, вновь целой и здоровой.
В такие минуты Грид осторожно приобнимал её, привычно и устало ожидая кислого огрызания или попросту короткого тычка, молчаливо целовал в шею и жарко закусывал губы, чтобы сдержаться, когда гладил стянутые рубцы поперёк её растущего живота, — неуклюже старался быть аккуратнее и ласковее, чем обычно, и Мартель бессловно благодарила его, несвязно шепча что-то о том, что хочет почувствовать его на себе, сворачиваясь прохладной змеёй в его руках. Прошлое уже прошло и следы замело, успокаивал он, и от этих слов Мартель становилось спокойнее и легче — когда-нибудь оно уйдёт и от неё.
— Родишь пацана — назовём Оскар, — сипло и уверенно говорил он, ещё раз целуя её и прижимаясь щекой к её груди, зажатой в ладони.
— А если девочка? — смеялась Мартель. Грид на секунду задумывался и хрипло смеялся.
— Чё-ё-орт. А ведь девке-то я имени пока и не нашёл…
И милосердный свет всевидящих звёзд…
Мартель сидит, тяжело привалившись к обогретой стене и ослабив натянутый внутри тугой узел напряжения и усталой тревоги, и жмурится на тёплый летний сумрак, нагоняющий слабую дремоту; на душе у неё так спокойно и мирно, как совсем не могло быть ещё всего лишь несколько лет назад. Навязанная дикая природа пустынного змея, тихого и неуловимого демона-убийцы, свернулась в клубок и тихонько дышит, милостиво уступив место другой половине физической сущности — ласковой, нуждающейся в поддержке, истекшей кровью природе человеческой, и в любую секунду готова пробудиться и вновь встать на защиту своей худенькой госпожи, обнажив ядовитые длинные клыки.
Мягкое бьющееся тепло в обветренных руках заглушает утробные воспоминания о воронёном холоде исцарапанного приклада.
Она не держит обиды на того военного хирурга, который некогда вынес ей, мечущейся в жару и бреду, когда она лежала на хирургическом столе, затянутая ремнями, которые сдирали кожу на со всей оставшейся силой отчаянно выдираемых запястьях, суровый и, как тогда казалось, окончательный приговор — ей уже некогда злиться. Ведь шрамы иногда покалывает тянущей болью.
Внизу слышен утихающий с вечера расхлябанный сытый шум трактира, отчаянно перекрываемый яростным охрипшим голосом Грида. Уже ставшая привычной должность провинциального управляющего тянет немало жил, крови и нервов — он часто жалуется и на старого Гюстава Гейнца, который бесстыдно напивается в хлам и не хочет платить, ломая честь сравнительно приличного заведения, и на слишком болтливого Кэри, и на многих — но недолго, и не без тщательно запрятанной тоски добавляет:
— Тяжело смотреть на них. В моей жизни слишком много чужих судеб. Они слишком похожи на людей, которых я встречал раньше, а эти люди давно умерли. Постоянно возвращаюсь назад. Зачем, ну зачем, на кой чёрт я столько прожил и переплюнул Шарля, Долли, Фанрише и всех? Зачем?
Именно поэтому, именно по этой дурной незначительной причине мы держим трактир, и ты сам прекрасно это понимаешь, думает Мартель, с горечью закусив губы, и ещё крепче обнимает ребёнка, прижимая его к исшрамленному телу и слушая его тихое сопение, — это наша самая последняя нить. Это трудно, очень трудно, и уставшая спина иногда начинает хрустеть от этой ноши. Но с этим надо жить, ибо именно то, что связывает будущее и прошлое, даёт силы идти дальше. Ибо им не дано лёгкой жизни.
Мартель считала свои положенные дни и шестым чувством внутренне точно знает, что Оскар был зачат чуть больше года назад, поздним бабьим летом, в голодном сладком полуобъятии на душистой ржаной соломе, в маленькой деревне под западным Гюренхайгом. А свежая рожь, сочно ломающаяся и щекотно колючая, хрустящая под сплетением взаимной исступлённой любви, — всегда добрый знак.
Ведь не один месяц прошёл, прежде чем химера, сжав зубы, собрала волю в иссушенный кулак и перестала отчаянно кричать по ночам от старых кошмаров, прячась в знакомых объятиях от раздирающих нутро болей в затянувшихся швах и рубцах и отчаянно пытаясь почувствовать себя, некогда разорванную в лохмотья и без гроша в кармане выброшенную на обочину жизни, вновь целой и здоровой.
Ведь не один месяц прошёл, прежде чем химера, сжав зубы, собрала волю в иссушенный кулак и перестала отчаянно кричать по ночам от старых кошмаров, в которых в сотый, в тысячный раз умирали на её глазах чем-то накрепко повязанные с ней простые люди, прячась в знакомых объятиях от раздирающих нутро болей в затянувшихся швах и рубцах и отчаянно пытаясь почувствовать себя, некогда разорванную в лохмотья и без гроша в кармане выброшенную на обочину жизни, вновь целой и здоровой.
В такие минуты Грид осторожно приобнимал её, привычно и устало ожидая кислого огрызания или попросту короткого тычка, молчаливо целовал в шею и жарко закусывал губы, чтобы сдержаться, когда гладил стянутые рубцы поперёк её растущего живота, — неуклюже старался быть аккуратнее и ласковее, чем обычно, и Мартель бессловно благодарила его, несвязно шепча что-то о том, что хочет почувствовать его на себе, сворачиваясь прохладной змеёй в его руках. Прошлое уже прошло и следы замело, успокаивал он, и от этих слов Мартель становилось спокойнее и легче — когда-нибудь оно уйдёт и от неё.
— Родишь пацана — назовём Оскар, — сипло и уверенно говорил он, ещё раз целуя её и прижимаясь щекой к её груди, зажатой в ладони.
— А если девочка? — смеялась Мартель. Грид на секунду задумывался и хрипло смеялся.
— Чё-ё-орт. А ведь девке-то я имени пока и не нашёл…
Страница 1 из 3
