Змей

И она хорошо помнит, как Грид в первые дни хмурился и опасался близко подойти к ней, глядя, как Мартель, совсем не похожая на прежнюю жёсткую и отчаянную себя, ласково воркует около ребёнка, нервно курил и сухо кашлял от дурного горького табака, со слабым облегчением закапывался по самую лохматую макушку в дела трактирные, до хрипоты споря с излишне пунктуальным и не менее педантичным, чем он сам, пожилым местным арендатором; он прятал радость, путающуюся с застарелым недоверием, робко тянул пальцы к сыну — и боялся даже притронуться; он ведь так хотел семью и так свыкся с мыслями о вынужденном вековом одиночестве, что никак не мог сплести эти две тонкие струны воедино, замкнув в подсознании вечно ускользающий тугой крепкий узел.

— Посмотри же, патрон, не ломайся, — со снисходительным смехом уговаривала его Мартель, тайком утирая проступившие от ломкого нытья в пояснице слёзы, — настоящий пацанёныш получился. Хнычет, улыбается и сопит. Кто там тебе сказал, что ты не по женской части, а? Может, сам Создатель?

Грид кивал, соглашаясь с её словами, но всё равно непривычно для самого себя робел, закусывал язык и молчал, холодея и стараясь не встречаться чуть укоряющим сощуренным взглядом со своей женщиной. Наверное, только на пятый день осмелился взять задремавшего ребёнка на руки. Взял — и, словно вспыхнув огнём из-под дотлевающих теплящихся углей, осторожно прижал к себе. Крепко-крепко.

— Мартель, это правда мой мелкий?

Конечно, для многих, почти для половины эти пять дней не показались бы и самым малым сроком.

Но для него — безжалостного опытного бойца, воплощённого порока, изначально не-человека, прожившего много дольше иных смертных — это был тяжкий срок.

Бесконечный.

Скоро Грид выгонит последних засидевшихся гуляк, обвинительно ссылаясь на поздний вечер и потихоньку переведённые на полчаса вперёд старые часы, запрёт дверь на засов, покормит и потреплет за шиворот скулящую от скуки, примирительно лижущую ладони серую остроухую Курбу, загасит все лампы, умоется и поднимется к ней, тяжело отирая лоб и устало опираясь на стены. Переведёт дух, привычно взлохматит космы, требовательно перехватит на руки маленького сына, высоко поднимет над головой — к неописуемому встрёпанному ужасу инстинктивно перепугавшейся за ребёнка, мигом отреагировавшей, проворно вскочившей и повисшей на его плече Мартель: «Выручка сегодня что надо!»

Разговоров хватает на весь вечер: легальный заработок строго обязует и приносит с собой дюжину бытовых, отгоняющих дурные мысли мелких и крупных забот. Нужно рассчитать доходы, обсудить, что нужно приготовить, а что вконец вышло, что раздобыть под расписку у фермера Янга, шутливо поругаться относительно якобы не так посмотревшего на хозяйку миловидного молодого Кэри:

— Этот сопляк тянул к тебе руки из-под стола, я видел! Какого чёрта он вообще такое себе позволяет в моём трактире?!

— Оба вы хороши! Порадовался бы, что у тебя такая красавица под боком, жмот!

Не на один час и выдох хватает слов, совершенно забытых за дневной суетой и обыденной беготнёй…

А потом, уже к окутывающей ночи, Грид, до костей и жил разгорячённый дневной усталостью, многозначительно зажмёт её в углу и начнёт жарко целовать и настойчиво ласкать, почти не обращая внимания на шутливые попытки слабо отпихнуться и якобы оскорблённое, милостиво разнеженное и вытиснутое на захлебнувшемся вдохе:

— Весь табаком и вином пропах, старый бабник! Ты дашь мне поспать спокойно?

— Оскар-то ночью не плачет, — намекающе и хрипло шепчет он ей на ухо.

— Со сколькими ты там девками перемигнулся, когда я вечор ушла? — ревниво и подозрительно косит сузившиеся, зеленовато горящие змеиные зрачки оскалившаяся Мартель, сжимая в стиснутых пальцах его жилет и торопливо вдыхая ломкий запах чёрной кожи, обманчиво унимающий вескую тяжесть в перетянутом солдатским ремнём лоне.

— Не с одной. Я виноват, что на рожу удался? — хитро ухмыляется Грид, ещё крепче обнимая и воровато запуская ладонь под её расстегнувшуюся клетчатую рубашку, чуть больнее обычного прохладно зажимая опухшую от молока грудь. Мартель не хочется подыскивать закономерных, вполне уместных упрёков и сердиться на мелкие, оставшиеся с прошлого досадные и колкие привычки — ей хочется ластиться и скользко тереться, закусывать дрожащий стон в перехваченном горле, выгибаться навстречу его движениям, закрыть глаза, во всём доверяться ему и давно выученному языку его тела — в сильных жилистых руках, сжимающих слишком крепко, до невозможности глубоко вдохнуть, горячо и надёжно. — Не с одной… Хрен вам… Мне всегда мало…

Оскар ёрзает на руках, норовя высвободиться из тёплой и тесной полы рубахи, жмурит яркие смышлёные глаза и жадно сосёт сочную грудь; от этой тихой настойчивости даже немного больно. Мартель тихо смеётся и защемленными пальцами теребит ребёнка за нежную мягкую щеку, чуя, как что-то томно щемит внутри, угнездившись в рёбрах.