Подарок

Наконец-то. Человек, о встрече с которым она грезила целый месяц, велел своим людям остановиться поодаль и помог Серсее выбраться из кареты, бережно, как ей показалось, подхватив её на руки, подержав в объятьях пару мгновений и только потом поставив её на землю.

Взглянув в глаза цвета красного дерева, она улыбнулась, заметив в их глубине неяркие золотистые искорки.

— Я так рад видеть вас, миледи, — он улыбнулся, и словно тысяча солнечных лучей согрели Серсею изнутри.

— Взаимно, — только и смогла вымолвить она, от испуга отдёрнув левую руку, которую он хотел поцеловать. Смущение сменилось отвращением к самой себе, и она поняла, что его галантный поступок — лишь элементарная вежливость. Серсея не хотела жалости от такого человека, как Оберин Мартелл — это было слишком постыдно.

— Что-то не так? — голос больше не был учтивым, скорее, отстранённым, словно Оберин блуждал где-то в своих мыслях.

— Всё в порядке, милорд, однако я могла бы дойти и сама. Не приемлю формальную учтивость.

— Просто Оберин, — он всё же взял её руку в свою.

Пальцы ее дрожали, но Серсее было плевать — зачем скрывать свое волнение? Одна ее рука была стальной, но другая оставалась живой и настоящей.

Иногда она сожалела об этом.

— Вы уже успели замёрзнуть, — Оберин предпочел не заметить ее волнения и, очевидно, духоты. — Вам нужно согреться.

Он поднёс её ладонь к своим губам, тёплым, как дорнийское солнце.

Серсею охватило смятение. После несчастного случая больше никто, кроме брата, не был с нею столь учтив.

Отчего-то именно сейчас ей вспомнилась любимая фарфоровая статуэтка, которая принадлежала её матери. Эта статуэтка была единственной вещью, которая досталась Серсее после её смерти — все остальное отец приказал уничтожить. Серсея бережно хранила её, пока… словом, однажды Джейме вышел из себя и бросил шкатулку, в которой она хранилась, в огонь.

— Что ты делаешь? — вскрикнула она тогда и ринулась доставать мгновенно вспыхнувшую шкатулку из пламени. Когда это у нее получилось, Серсея обнаружила, что фигурка почернела и покрылась множеством трещин.

— Ничего, — мрачно отозвался брат.

— Это единственное, что мне осталось от мамы. Отец запретил мне молиться о том, чтобы она оказалась на семи небесах, а теперь ты разбил мою куколку!

— Это всего лишь статуэтка. Глупо, что ты так ценишь её, — съязвил Джейме, хотя она понимала, что ему тоже было больно.

— Я знаю, что ты обиделся. Это было неправильно, что я украла её из покоев отца. Ты бы тоже хотел, чтобы у тебя было что-нибудь… мамино.

— Нет. Я просто хочу, чтобы она была жива, и я любил бы её любую… даже разбитую и обгорелую, — запальчиво крикнул Джейме, а Серсея тогда лишь молча обняла его.

В итоге это она сама оказалась сломанной, обгорелой, в трещинах — абсолютно бесполезной вещью. Лучше уж смерть, чем такая жизнь. Она как та чёртова статуэтка — такой она больше не вызывает чужого восхищения. Но раньше Серсее казалось, что это ей вовсе не нужно. До этого дня.

— Принц Доран, прошу вас извинить мою дочь за такое неподобающее поведение с принцем Оберином. Слишком уж много в ней ненужной дерзости, хотя она во многом похожа на меня.

— В вас много хороших качеств, лорд Тайвин, однако такие качества губительны для женщины.

— Я понимаю.

— Я бы предпочёл, чтобы Серсея сдерживала свой гордый нрав. В конце концов, мой брат станет для неё мужем. В её положении непозволительно скалить зубки.

Лорд Тайвин поспешно кивнул, не произнося ни слова.

— Как же жалок наш отец! — ошеломлённо выдохнул Джейме, подсматривавший в замочную скважину.

— Пожалуй, ты не прав, Джейме. Единственный человек, который жалок в нашей семье — это я.

Греясь у камина, Серсея пыталась забыть унизительную покорность отца и яростное выражение лица Джейме.

Сегодня брат сказал, что ненавидит отца. Не самому отцу, конечно, ведь не на виду же у Мартеллов выяснять отношения, но ей он сказал:

«Ненавижу отца — лучше бы он умер, а не мама!»

Серсея же не могла ненавидеть отца. Она ненавидела лишь себя.

— Вам снова холодно, миледи? — тихий и вкрадчивый голос заставил обернуться.

— Немного, — соврала она. Если Мартелл хочет объяснять ее дрожь несуществующим холодом в жарком Дорне, пусть. — Но не волнуйтесь, Оберин, я в порядке.

— Вам стоит больше заботиться о себе.

— Я представляю не слишком большую ценность, чтобы заботиться о себе, — она насмешливо качнула металлической рукой

— Для меня вы имеете даже большую ценность, чем можете себе представить.

— Почему? — Серсея была удивлена этим пылким заявлением.

— Разве должна быть причина, чтобы заботиться о моей будущей супруге?

— Я думаю, что да.

— Позвольте мне разубедить вас.