Фандом: Гарри Поттер. Я многое мог бы ей рассказать, если бы она захотела. Все дело в том, что мы стоим на окраине какой-то захолустной деревни и её палочка упирается в мой кадык.
Добавить в моё избранное
9 мин, 16 сек 17816
Мы стоим недалеко от какой-то захолустной маггловской деревушки — знаете, одной из тех, где пяти-шести людям в радость свалить отсюда, не оборачиваясь на два десятка покосившихся домов и кривых зубьев штакетин заборов, а для остальных же единственное счастье — спасительный глоток браги с утреца. Палочка Беллы упирается прямо кадык.
— Ты хуже грязнокровок, Сириус, — выплевывает она мне лицо. Капли ядовитой слюны вылетают у нее вместе с лично придуманной градацией презрения. — Хуже сквибов. Хуже магглов.
Видите, я в самом конце списка.
Разве не повод распить бутылочку сегодня вечером?
Белла думает, что воображать себя адовой машиной для убийств ей идет. Вообще-то, она ошибается. Но я хочу не её разочаровывать.
— Ты недостоин своей фамилии! — говорит она своим грудным чувственным голосом. — Ты — не Блэк!
На самом-то деле мне похуй. Все равно, понимаете? Единственное, что я вычленяю в происходящем — двигающиеся томные губы Беллатрикс, когда луна освещает её лицо.
Похожая луна была несколько лет назад, когда Рем чуть не загрыз Нюниуса. Я готов поставить свои последние деньги на то, что тому было так страшно, что он обоссался. Клянусь, когда Джим вытащил его из хижины, на его штанах было приличное пятно.
— Ты умрешь! — шипит Белла.
На самом деле, иногда я жалею, что Лунатик не довел свое дело до конца.
Расскажите мне, зачем дети суют свои пальцы сквозь прутья к опасным тварям в клетки, несмотря на то, что им твердят «нельзя». Снейп — типичный представитель таких мелочных нарушителей. Я и сам был таким когда-то.
Губы миссис Лестрейндж — две шикарные дуги — не подходят для угроз. Совсем. Они подошли бы для радикально противоположного занятия. Ну, вы понимаете меня.
— Я смог бы войти в историю даже без гребаной фамилии, сечешь, Белла? — лениво говорю я, не делая даже и попытки отодвинуться от палочки.
Хотя, пока она говорит свою торжественную прощальную речь, я могу перекинуться в Бродягу или нащупать портал в кармане. Или выбить палочку из её рук — это не трудно, когда тот, кто желает твоей смерти начинает распинаться на тему: «какое же ты дерьмо».
Она смеется, как свихнувшаяся истеричка с этажа для психов в Мунго, запрокидывает голову и трясет копной черных кудрей. Вороны в лесу вторят ей хриплым карканьем.
Быть свихнувшейся с фамилией «Блэк» — это вроде как даже норма. Я вспоминаю дражайшую матушку.
— Ты хочешь прославиться, Сириус? — спрашивает она, подаваясь ближе.
У нее лихорадочно блестят глаза.
Я не думаю, что ей действительно было бы интересно послушать чего я хочу. Но у меня есть дурацкая привычка пихать свои пальцы между прутьями клеток опасных тварей и дразнить их.
Белла из тех, кто откусит по локоть, если не успеешь убрать руку.
Мы стоим на окраине деревни, деревянные дома которой полыхают огнем. Я слышу плач и крики, а палочка Беллатрикс упирается мне в кадык. И я многое мог бы ей рассказать.
Я ненавижу семейные ужины у Поттеров.
Эта милашка, которая бывшая Эванс, полна милосердия. Серьезно — именно поэтому она так долго продержалась со Снейпом. Джиму повезло, что в конце шестого курса он упал с метлы, разбил о трибуну висок, демонстрируя нам всем содержимое своего черепа, и провалялся без сознания несколько дней. Джиму везет до сих пор — в Годриковой Впадине нет этих помойных бездомных собачек и кошечек, от которых на глазах его красотки-жены появились бы слезы умиления.
Эванс прямо таки истекает милосердием. Я уверен, что когда она видит кого-то, кому может помочь — её маленькие белые трусики становятся мокрыми от предвкушения.
— Семья — это один из важнейших аспектов нашей жизни, Сириус, — сказала она как-то, поглаживая правой рукой свой раздувшийся огромный живот. — Тот, у кого нет детей, не знает, что такое любовь.
Она часто любила повторять подобную муть. Этим её напичкали родители в детстве.
Она все время приглашала на ужин какую-нибудь из своих школьных подружек, или подружек-стажерок-в-Мунго, или подружек-где-она-их-там-берет, и отчаянно пыталась свести меня с ней. Она клала руку на живот, напоминающий мне воздушный шар, спрятанный под её платьем, и счастливо улыбалась, глядя на то, как очередная Шелли (или Мэри) начинала усердно разглядывать содержимое своей тарелки.
Все дело в том, что Лили думала, что очередная Мэри (или Шелли) потупляет свой взгляд от скромности.
А вовсе не от того, что мы с ней уже как-то перепихнулись на подоконнике еще в школе, скрытые мантией-невидимкой, кончая под звук шаркающих шагов нашего урода-завхоза или мяуканье его облезлой кошки.
Человек — существо приспосабливающееся.
— Мне пора, — скомкано прощалась подружка.
— Ты невыносим! — заявляла Лили, леветируя тарелки в раковину и пытаясь вспомнить, в какой моих фраз она упустила подвох.
— Ты хуже грязнокровок, Сириус, — выплевывает она мне лицо. Капли ядовитой слюны вылетают у нее вместе с лично придуманной градацией презрения. — Хуже сквибов. Хуже магглов.
Видите, я в самом конце списка.
Разве не повод распить бутылочку сегодня вечером?
Белла думает, что воображать себя адовой машиной для убийств ей идет. Вообще-то, она ошибается. Но я хочу не её разочаровывать.
— Ты недостоин своей фамилии! — говорит она своим грудным чувственным голосом. — Ты — не Блэк!
На самом-то деле мне похуй. Все равно, понимаете? Единственное, что я вычленяю в происходящем — двигающиеся томные губы Беллатрикс, когда луна освещает её лицо.
Похожая луна была несколько лет назад, когда Рем чуть не загрыз Нюниуса. Я готов поставить свои последние деньги на то, что тому было так страшно, что он обоссался. Клянусь, когда Джим вытащил его из хижины, на его штанах было приличное пятно.
— Ты умрешь! — шипит Белла.
На самом деле, иногда я жалею, что Лунатик не довел свое дело до конца.
Расскажите мне, зачем дети суют свои пальцы сквозь прутья к опасным тварям в клетки, несмотря на то, что им твердят «нельзя». Снейп — типичный представитель таких мелочных нарушителей. Я и сам был таким когда-то.
Губы миссис Лестрейндж — две шикарные дуги — не подходят для угроз. Совсем. Они подошли бы для радикально противоположного занятия. Ну, вы понимаете меня.
— Я смог бы войти в историю даже без гребаной фамилии, сечешь, Белла? — лениво говорю я, не делая даже и попытки отодвинуться от палочки.
Хотя, пока она говорит свою торжественную прощальную речь, я могу перекинуться в Бродягу или нащупать портал в кармане. Или выбить палочку из её рук — это не трудно, когда тот, кто желает твоей смерти начинает распинаться на тему: «какое же ты дерьмо».
Она смеется, как свихнувшаяся истеричка с этажа для психов в Мунго, запрокидывает голову и трясет копной черных кудрей. Вороны в лесу вторят ей хриплым карканьем.
Быть свихнувшейся с фамилией «Блэк» — это вроде как даже норма. Я вспоминаю дражайшую матушку.
— Ты хочешь прославиться, Сириус? — спрашивает она, подаваясь ближе.
У нее лихорадочно блестят глаза.
Я не думаю, что ей действительно было бы интересно послушать чего я хочу. Но у меня есть дурацкая привычка пихать свои пальцы между прутьями клеток опасных тварей и дразнить их.
Белла из тех, кто откусит по локоть, если не успеешь убрать руку.
Мы стоим на окраине деревни, деревянные дома которой полыхают огнем. Я слышу плач и крики, а палочка Беллатрикс упирается мне в кадык. И я многое мог бы ей рассказать.
Я ненавижу семейные ужины у Поттеров.
Эта милашка, которая бывшая Эванс, полна милосердия. Серьезно — именно поэтому она так долго продержалась со Снейпом. Джиму повезло, что в конце шестого курса он упал с метлы, разбил о трибуну висок, демонстрируя нам всем содержимое своего черепа, и провалялся без сознания несколько дней. Джиму везет до сих пор — в Годриковой Впадине нет этих помойных бездомных собачек и кошечек, от которых на глазах его красотки-жены появились бы слезы умиления.
Эванс прямо таки истекает милосердием. Я уверен, что когда она видит кого-то, кому может помочь — её маленькие белые трусики становятся мокрыми от предвкушения.
— Семья — это один из важнейших аспектов нашей жизни, Сириус, — сказала она как-то, поглаживая правой рукой свой раздувшийся огромный живот. — Тот, у кого нет детей, не знает, что такое любовь.
Она часто любила повторять подобную муть. Этим её напичкали родители в детстве.
Она все время приглашала на ужин какую-нибудь из своих школьных подружек, или подружек-стажерок-в-Мунго, или подружек-где-она-их-там-берет, и отчаянно пыталась свести меня с ней. Она клала руку на живот, напоминающий мне воздушный шар, спрятанный под её платьем, и счастливо улыбалась, глядя на то, как очередная Шелли (или Мэри) начинала усердно разглядывать содержимое своей тарелки.
Все дело в том, что Лили думала, что очередная Мэри (или Шелли) потупляет свой взгляд от скромности.
А вовсе не от того, что мы с ней уже как-то перепихнулись на подоконнике еще в школе, скрытые мантией-невидимкой, кончая под звук шаркающих шагов нашего урода-завхоза или мяуканье его облезлой кошки.
Человек — существо приспосабливающееся.
— Мне пора, — скомкано прощалась подружка.
— Ты невыносим! — заявляла Лили, леветируя тарелки в раковину и пытаясь вспомнить, в какой моих фраз она упустила подвох.
Страница 1 из 3
