Фандом: Вселенная Элдерлингов. Шут обижается, а Фитц скучает.
Добавить в моё избранное
9 мин, 42 сек 1936
У Шута холодные руки и злые шутки. Он с удовольствием суёт нос в чужие тайны. Свои же охраняет ревностно — словно старьёвщик, прячет их среди ярких тканей и латаных рубашек. Шут манит, ошеломляет причудливостью форм и буйством красок, но это всё мишура. Он отвлекает, одурманивает, сбивает с толку — и в итоге ты забываешь, зачем к нему пришёл.
К Шуту можно приблизиться ровно настолько, насколько он позволит. А если ты пытаешься настаивать — он отшучивается, ускользает, замыкается в себе, и ты вновь возвращаешься к тому, с чего начал.
Но хуже всего, когда Шут обижается. Он либо игнорирует тебя, либо натягивает маску, противную и отталкивающую.
Вот как сейчас.
— Принц Дьютифул вновь оказывает знаки внимания леди Вэнс, — невзначай обронила леди Армерия.
— Чушь! После оглашения испытания Нарческой они с принцем почти не виделись, — возразила ей Старлинг.
— Почти, — леди загадочно улыбнулась и выпила немного вина.
Шут скучал и дурачился. Лорд Голден с интересом слушал леди Армерию и пил абрикосовое бренди. Ему нравились сплетни и маленькие грязные тайны, которые с таким удовольствием обсуждали холёные аристократы. Они их смаковали, вертели как разноцветные стеклянные бусины, а потом разбивали вдребезги.
И тут же забывали.
И снова искали новые.
Шут с удовольствием осыпал бы этих людей едкими шутками. Лорд Голден благосклонно улыбался и кивал, поощряя продолжать рассказ. И пил своё любимое абрикосовое бренди, вкус и запах которого напоминали о лете и фруктовых садах. И о жужжании пчёл, и о белых лепестках, что устилали землю, запутывались в волосах и очаровывали тонким сладким ароматом юности.
И я вдыхал его, пытаясь отвлечься от боли в спине — шрам от стрелы постоянно напоминал о себе. Ноги затекли, ужасно хотелось есть. Встреча затянулась — было уже далеко за полночь, но лорд Голден даже не думал уходить. Он слушал и смеялся, бросал многозначительные взгляды на леди Календулу и делал комплементы Старлинг. И подшучивал над её мужем, лордом Фишером, совершенно не обращая внимания на своего телохранителя.
В самом деле, какое ему дело до Тома Баджерлока? Его сиятельству наплевать на неудобства, которые терпит его слуга. Шут… Впрочем, Шута здесь больше не было. Был только лорд Голден, говорящий с тягучим джамелийским акцентом.
Боль в спине становилась всё невыносимее, а вынужденная неподвижность давила, словно Скилл. Я ощущал мерзкую пульсацию в висках — предвестницу мигрени. Мне пришлось прикладывать значительные усилия, чтобы неподвижно стоять и не хвататься за спинку кресла, в котором сидел мой друг.
Но вот лорд Голден вздохнул и заявил, что устал, а завтра у него намечено чрезвычайно важное дело. Он очень сожалел, что покидает такую замечательную компанию, и тонко намекнул, что если бы не дело государственной важности, то…
О, Шут искусно манипулировал своими невольными слушателями, ведь он был признанным мастером лжи.
Леди Армерия и леди Календула, кажется, искренне сожалели о его уходе. Первая произнесла дюжину ничего не значащих слов, а вторая смотрела на лорда Голдена с жадностью. Всё, от золотой серьги в ухе до изящных кружев на рубашке, тщательно отпечатывалось в её памяти. Словно она, леди Календула, — шпионка, которой важно не упустить ни малейшей детали. Мне ужасно не нравился этот взгляд, но я молчал и продолжал изображать из себя истукана.
Но вот все слова сказаны, и дальше оставаться здесь, вместе с этими разодетыми и недалёкими людьми, было почти неприлично. Дверь за нашими спинами бесшумно закрылась, и Шут позволил себе на миг облегчённо прикрыть глаза. Но потом, словно опомнившись, быстро пошёл по коридору. Походка у него была лёгкая, и со стороны совершенно не было видно, что он пьян. Но я слишком хорошо его знал. Поэтому старался не отстать и не дать ему позорно упасть посреди коридора.
Лорд Голден не замечал моей тревоги и шёл вперед, к лестнице. Я бесшумной тенью следовал за ним. Но на лестнице Шут споткнулся, и я едва успел подхватить его под локоть. Он тяжело опёрся на мою руку и недовольно скривил губы.
— Том Баджерлок?
— Лорд Голден, — невозмутимо ответил я, не отпуская его.
Он нахмурился, но не попытался высвободить руку. Я чувствовал, что ему неприятно моё прикосновение. После ссоры наша дружба с Шутом лопнула, как мыльный пузырь. Лорд Голден же предпочитал видеть во мне слугу и телохранителя. И вёл себя соответственно. Порой мне безумно хотелось встряхнуть его и потребовать, чтобы он прекратил свою нелепую игру. Чтобы вернул мне Шута.
Но — вот незадача! — я не знал, настоящий ли Шут. Или он, как и лорд Голден, ещё одна грань, которую с удовольствием показывал Белый Пророк людям?
Ведь за блеском и мишурой его — настоящего — совсем не было видно.
Вернувшись в свои комнаты, лорд Голден всё же оттолкнул меня.
К Шуту можно приблизиться ровно настолько, насколько он позволит. А если ты пытаешься настаивать — он отшучивается, ускользает, замыкается в себе, и ты вновь возвращаешься к тому, с чего начал.
Но хуже всего, когда Шут обижается. Он либо игнорирует тебя, либо натягивает маску, противную и отталкивающую.
Вот как сейчас.
— Принц Дьютифул вновь оказывает знаки внимания леди Вэнс, — невзначай обронила леди Армерия.
— Чушь! После оглашения испытания Нарческой они с принцем почти не виделись, — возразила ей Старлинг.
— Почти, — леди загадочно улыбнулась и выпила немного вина.
Шут скучал и дурачился. Лорд Голден с интересом слушал леди Армерию и пил абрикосовое бренди. Ему нравились сплетни и маленькие грязные тайны, которые с таким удовольствием обсуждали холёные аристократы. Они их смаковали, вертели как разноцветные стеклянные бусины, а потом разбивали вдребезги.
И тут же забывали.
И снова искали новые.
Шут с удовольствием осыпал бы этих людей едкими шутками. Лорд Голден благосклонно улыбался и кивал, поощряя продолжать рассказ. И пил своё любимое абрикосовое бренди, вкус и запах которого напоминали о лете и фруктовых садах. И о жужжании пчёл, и о белых лепестках, что устилали землю, запутывались в волосах и очаровывали тонким сладким ароматом юности.
И я вдыхал его, пытаясь отвлечься от боли в спине — шрам от стрелы постоянно напоминал о себе. Ноги затекли, ужасно хотелось есть. Встреча затянулась — было уже далеко за полночь, но лорд Голден даже не думал уходить. Он слушал и смеялся, бросал многозначительные взгляды на леди Календулу и делал комплементы Старлинг. И подшучивал над её мужем, лордом Фишером, совершенно не обращая внимания на своего телохранителя.
В самом деле, какое ему дело до Тома Баджерлока? Его сиятельству наплевать на неудобства, которые терпит его слуга. Шут… Впрочем, Шута здесь больше не было. Был только лорд Голден, говорящий с тягучим джамелийским акцентом.
Боль в спине становилась всё невыносимее, а вынужденная неподвижность давила, словно Скилл. Я ощущал мерзкую пульсацию в висках — предвестницу мигрени. Мне пришлось прикладывать значительные усилия, чтобы неподвижно стоять и не хвататься за спинку кресла, в котором сидел мой друг.
Но вот лорд Голден вздохнул и заявил, что устал, а завтра у него намечено чрезвычайно важное дело. Он очень сожалел, что покидает такую замечательную компанию, и тонко намекнул, что если бы не дело государственной важности, то…
О, Шут искусно манипулировал своими невольными слушателями, ведь он был признанным мастером лжи.
Леди Армерия и леди Календула, кажется, искренне сожалели о его уходе. Первая произнесла дюжину ничего не значащих слов, а вторая смотрела на лорда Голдена с жадностью. Всё, от золотой серьги в ухе до изящных кружев на рубашке, тщательно отпечатывалось в её памяти. Словно она, леди Календула, — шпионка, которой важно не упустить ни малейшей детали. Мне ужасно не нравился этот взгляд, но я молчал и продолжал изображать из себя истукана.
Но вот все слова сказаны, и дальше оставаться здесь, вместе с этими разодетыми и недалёкими людьми, было почти неприлично. Дверь за нашими спинами бесшумно закрылась, и Шут позволил себе на миг облегчённо прикрыть глаза. Но потом, словно опомнившись, быстро пошёл по коридору. Походка у него была лёгкая, и со стороны совершенно не было видно, что он пьян. Но я слишком хорошо его знал. Поэтому старался не отстать и не дать ему позорно упасть посреди коридора.
Лорд Голден не замечал моей тревоги и шёл вперед, к лестнице. Я бесшумной тенью следовал за ним. Но на лестнице Шут споткнулся, и я едва успел подхватить его под локоть. Он тяжело опёрся на мою руку и недовольно скривил губы.
— Том Баджерлок?
— Лорд Голден, — невозмутимо ответил я, не отпуская его.
Он нахмурился, но не попытался высвободить руку. Я чувствовал, что ему неприятно моё прикосновение. После ссоры наша дружба с Шутом лопнула, как мыльный пузырь. Лорд Голден же предпочитал видеть во мне слугу и телохранителя. И вёл себя соответственно. Порой мне безумно хотелось встряхнуть его и потребовать, чтобы он прекратил свою нелепую игру. Чтобы вернул мне Шута.
Но — вот незадача! — я не знал, настоящий ли Шут. Или он, как и лорд Голден, ещё одна грань, которую с удовольствием показывал Белый Пророк людям?
Ведь за блеском и мишурой его — настоящего — совсем не было видно.
Вернувшись в свои комнаты, лорд Голден всё же оттолкнул меня.
Страница 1 из 3
