Последние гастроли

— Грацци будет у нас вечером, — промолвил он.

И продолжал смотреть на письмо, всё больше хмурясь.

— Не понимаю, что у него с почерком. Писал-то он, но что с почерком, чёрт возьми?

— Позвольте, — я протянул руку, и Холмс вручил мне лист.

Письмо было коротким:

«Дорогой Шерлок! Я обязательно буду у вас сегодня вечером, в шесть. Простите за некоторую проволочку, но это не гастроли, а просто сумасшедший дом. Чезаре».

Написано было по-английски, и буквы выдавали человека, для которого язык этот неродной.

Я не сразу попытался понять, что именно в почерке Грацци насторожило моего друга. «Дорогой Шерлок»… Они называли друг друга по именам…

— А что с его почерком? — пробормотал я себе под нос. — Хотя… Но, может, он торопился?

— Даже когда человек торопится, нажим остаётся прежним.

Я ещё раз внимательно всмотрелся в буквы.

— Понимаю, о чём вы. Но вполне возможно, что господа музыканты просто выпили после концерта, что такого страшного?

— Чезаре никогда не пил. Во всяком случае, не больше, чем я. А вы прекрасно знаете, сколько я себе позволяю. А тут налицо тремор. У скрипача.

Холмс говорил короткими фразами — он не просто нервничал, он почему-то был взвинчен.

— Дорогой мой, — сказал я мягко, — успокойтесь. Возможно, это просто усталость — физическая и более того, нервная. — Я поднял лист повыше. — Ваш знакомый называет гастроли сумасшедшим домом, а в Бедламе, знаете ли, не до каллиграфии.

Дрожащие руки — большая, чтоб не сказать досадная неприятность для любого человека, а тем более для музыканта. Я читал отзывы о синьоре Грацци. «Таймс» называла его вторым Паганини. Впрочем, та же«Таймс» и Лестрейда некогда окрестила величайшим сыщиком современности —за арест преступников, разысканных Холмсом…

Но почему мой друг настолько переживал из-за тремора какого-то заезжего итальянца, пусть даже гениального музыканта?

Я отбросил в сторону письмо — боюсь, это вышло несколько более резко, чем я рассчитывал. Я знал, что они знакомы, знал, что мой друг некогда играл в этом оркестре — вдобавок первой скрипкой, что, разумеется, сближало его с руководителем — таким же скрипачом, но в моих глазах всё это не объясняло неподдельной тревоги, даже, пожалуй, страха в голосе Холмса, когда он спорил со мной о происхождении полуразборчивых каракулей в присланном ему письме.

Холмс сложил листок и спрятал в карман халата.

— Возможно, — произнёс он, глядя в одну точку. — Возможно, что это и нервы.

Он медленно открыл портсигар, но его пальцы так и застыли над сигаретой.

Я чиркнул спичкой о коробок. Этот звук вывел его из задумчивости, он захлопнул портсигар и сунул в карман вслед за письмом. Я молча прикурил сам. Мне не нравилось происходящее. Пока ещё немного не нравилось. Это был человек из прошлого Холмса, прошлого, о котором я знал лишь то, что сам он мне рассказывал. А рассказывал он мало.

Из раздумий меня вывел его голос:

— Вы знаете, Уотсон, что у меня практически нет друзей. Но есть очень редкие исключения из правил. Чезаре Грацци-такое исключение. У меня есть причины волноваться за него.

Я курил молча, стряхивая пепел. В глубине души я понимал, что веду себя, как надувшийся над своими игрушками ребёнок, но никак не мог расслабиться и оставить в покое и Холмса, и его прошлое.

Мы и раньше, бывало, молчали часами, каждый занимаясь своим делом. Холмс, погружённый в свои мысли, казалось, не обращал внимания на моё настроение. Я читал книгу по криминалистике, которую мой друг рекомендовал мне, а сам он разбирал какие-то бумаги в своих многочисленных папках. По-хорошему мне бы стоило уйти вечером куда-нибудь и не мешать Холмсу спокойно увидеться с приятелем. Но я решил остаться. Возможно, наблюдав их встречу, я потом сам посмеюсь над собой.

Около шести я заметил, что Холмс прислушивается к звукам проезжающих экипажей за окном. Или я уже фантазировал — право, не знаю.

Сам я прислушивался к стуку колес с опаской. Пытался читать, но буквы сливались в одно серое пятно. Решил покурить, но не чувствовал даже вкуса табака. Когда Холмс пошёл предупредить миссис Хадсон, что мы — подумать только! — ждём гостя, я понял, что не в силах даже сидеть на одном месте. Вскочил, метнулся в один угол гостиной, в другой — и застыл у окна, разглядывая проходящих мимо и гадая, кто из них окажется возмутителем спокойствия.

Наконец к дому подъехал наёмный экипаж, и из него вышел молодой мужчина в элегантном летнем костюме. В руках он держал футляр со скрипкой. Он поднял голову и посмотрел на наши окна. Одновременно с этим в комнату вошёл Холмс.

— Кажется, ваш гость прибыл, — заметил я.

Он издал неопределённое восклицание и не закрыл дверь, прислушиваясь.

Стук внизу, потом миссис Хадсон отворила.