Последние гастроли

Голоса гостя слышно не было, но было слышно, как миссис Хадсон сказала:

— Прошу, сэр, он вас ждёт.

Холмс отошёл к камину. Наша домохозяйка с любезной улыбкой ввела синьора Грацци в гостиную.

Кажется, я готов был его возненавидеть заранее. За то, что он пришёл в наш дом. За то, что Холмс беспокоился о нём. За то, что он был частью прошлого Холмса, которой я не знал. Тем более что Грацци оказался красив, как… я бы сказал, бог, если бы этот человек вызвал во мне иные эмоции.

Холмс улыбнулся и подошёл к нему. Они поздоровались и пожали друг другу руки. Шли секунды, а рукопожатие всё длилось, или это уже мой ревнивый бред усиливался.

Но тут мне пришлось всем своим видом изобразить радушие, потому что нас уже представляли друг другу.

— Очень рад знакомству, доктор Уотсон, — Грацци говорил со странным акцентом. Про нас иностранцы иногда говорят, что у «англичан каша во рту». По идее итальянец, с своим звучным чётким языком должен был бы и наши слова произносить вполне внятно. Я пожал протянутую мне руку, жалея, что решил остаться.

После обычного обмена любезностями, мы наконец расселись. Грацци положил на колени футляр с инструментом и каким-то странным жестом погладил его. Я посмотрел на Холмса и насторожился. Видимо, потому что его взгляд, которым он смотрел на Грацци, был странно цепким и встревоженным.

— Вы поужинаете с нами, Чезаре?

— Нет, Шерлок, спасибо. Я ненадолго. Мне было очень тяжело заставить себя прийти к вам, но и не прийти я не мог, памятуя о нашей дружбе.

— Чезаре?

— Это вам, — он протянул Холмсу футляр. — Это та самая скрипка. Я хочу, чтобы она была у вас.

Он улыбался натянуто, с плохо скрываемой болью. Тут я подумал, что его слегка невнятная речь — это не акцент, это, скорее всего, дизартрия. Мои инстинкты врача тут же возобладали над личным отношением, и я стал внимательно присматриваться к Грацци.

— Чезаре, прошу вас, успокойтесь, — Холмс забрал скрипку и отложил её в сторону.

Грацци хлопнул себя по карману.

— О, забыл.

— Сейчас, — Холмс протянул ему портсигар. Грацци потянулся за сигаретой, и я увидел, что его кисти довольно сильно подрагивают.

Я решил проверить одно своё предположение, наполнил бокалы бренди и предложил один нашему гостю.

— Спасибо, доктор Уотсон.

Он закурил, стараясь между затяжками держать руку на подлокотнике. Глоток, который он сделал, вышел очень старательным. Я бы подумал о начинающемся бульбарном параличе, если бы не тремор. Нарушение речи и глотания — это симптомы не единственного заболевания, а множества. В любом случае, весь список внушал большие опасения за жизнь пациента.

Что же касается его карьеры музыканта — на ней можно было поставить крест. Мне стало жаль этого молодого, чертовски красивого и такого несчастного человека. Впрочем, подумал я, гордость не позволит ему быть несчастным.

Я немного прибавил света и опустился в своё кресло. Грацци взглянул на меня, и я заметил, что его лицо напоминает застывшую маску. Радужка глаз по окружности имела странный, зеленовато-коричневый оттенок. И я даже не мог сказать сразу, чем это вызвано.

— Простите меня, мистер Грацци.

Я встал и наклонился над его креслом, развернув его голову к свету. Он не препятствовал, а с видом полной покорности судьбе позволил раздвинуть себе веки и осмотреть радужку.

— Вы знаете ваш диагноз?

Он кивнул.

— У меня очень хороший врач. Он не ограничился собственными знаниями, а долго искал… — тут Грацци вдруг запнулся, как будто ему было трудно подобрать правильную фразу. — И в итоге он обратился к доктору Вестфалю.

— Мне жаль, — искренне сказал я. — Очень жаль. Я так понимаю, что и ваш врач, и доктор Вестфаль склоняются к тому, что у вас псевдосклероз? И они не стали скрывать от вас правду?

Чего уж тут скрывать? Грацци всё равно, считайте, был уже инвалидом. Для него осознание факта, что он не может играть, думаю, было равнозначно известию о том, что он не жилец.

— Правда в этом случае не есть зло, — пробормотал Грацци, но Холмс прервал его, обратившись ко мне.

— Что это, Уотсон? Что это за болезнь? — спросил он отрывисто.

—Вестфаль выделил этот случай в особое заболевание, хотя раньше его путали со склерозом, — пояснил я. — Болезнь ещё недостаточно изученная, но, несомненно…

Я запнулся.

Грацци посмотрел на моего друга с выражением глубокой вины.

— Прости меня, Шерлок, — сказал он по-итальянски и продолжил уже по-английски. — Не знаю, стоило ли мне…

Холмс прервал его нетерпеливым взмахом кисти.

— Это мои последние гастроли, — продолжал Грацци. — Я не играю уже с зимы, — сигарета плясала в его пальцах, — да и эти… мы были связаны обязательствами. — Он горько усмехнулся. — Мы привезли программу четырёхлетней давности.