Последние гастроли

Его лицо исказилось, но он взял себя в руки.

Я искренне жалел человека, сидящего в нашей гостиной. Но вместе с жалостью меня тревожило одно нехорошее чувство, не чувство даже… шепчущий голосок, твердивший мне, что Грацци приехал не просто так, он приехал прощаться, а значит… значит, его отношения с Холмсом были не только дружескими. Эта мысль причиняла боль. Наверное, не меньшую, чем та, что испытывал наш гость.

— Возьмите её себе, пожалуйста, — сказал Грацци, указывая на скрипку. — Я хочу, чтобы она была у вас. Не знаю, будет ли у меня ещё возможность…

— Разве вам некому оставить её? — голос моего друга был ровный, но я очень хорошо знал эти интонации, свидетельствующие о глубоком потрясении.

— Бруно не против, — ответил Грацци. — Он понимает меня. После этих гастролей он примет оркестр под своё попечение.

— Как он воспринял? — Холмс не договорил.

— Не знаю, как бы я всё ещё жил, не будь его рядом, — на мгновение лицо нашего гостя преобразилось, наполнилось любовью, которую он не собирался скрывать.

Я сделал шаг в сторону, словно намереваясь оставить этих двоих наедине, но всё же — почти непроизвольно, клянусь! — положил руку на плечо Холмса.

Он тоже — непроизвольно, наверное, — качнулся в мою сторону.

— Хорошо, что синьор Санторо поддерживает вас, — промолвил Холмс и посмотрел на меня. — И ничего нельзя сделать, Уотсон?

— Увы, современная медицина тут бессильна совершенно, — ответил я, сжав ладонь на его плече.

— Простите, что я говорю вам такое, Чезаре, но вам бы следовало сейчас уже подыскать себе надёжных людей, которые бы смогли помогать вам дальше… — сказал мой друг.

— Дальше… Дальше мы вернёмся во Флоренцию. Бруно будет репетировать новую программу. Я помогу ему, чем смогу. Потом они уедут на гастроли, а я останусь под благовидным предлогом. Навсегда…

— Чезаре, нельзя так… — Холмс подался вперед, очевидно, услышав в словах своего знакомого больше, чем услышал я.

— Наверное, — ответил он. — Я бы ещё смирился с мыслью, что буду долго агонизировать, став полным инвалидом, Шерлок. Но я не хочу сойти с ума и зависеть от совершенно чужих мне людей, которым на меня будет наплевать.

Холмс вскинул голову и посмотрел на меня, ища подтверждения словам Грации. Я чуть заметно кивнул.

— Это не факт, тем не менее, — сказал я тем. —Не факт, что ваш рассудок откажется служить вам раньше, чем тело. И вы сами сказали, что есть человек, которому вы дороги.

— Есть! Но он должен играть! Он талантливый музыкант — он должен играть, а не смотреть, как я умираю! — воскликнул Грацци, и его руки затряслись ещё больше.

— Не познав страдания, трудно познать любовь, — заметил я чуть слышно.

Грацци не стал длить спор. Он посмотрел на нас обоих, и губы его чуть тронула улыбка.

— Значит, завтра вы будете на концерте, Шерлок? — он очень резко сменил тему. — А вы, доктор?

— Вы ведь любите Мендельсона, Уотсон, — Холмс накрыл мою ладонь своей.

— Люблю, — я усмехнулся своим мыслям.

Кажется, он знал, что я чувствую и думаю, лучше, чем я. Он знал, что я питал слабость к некоторым сочинениям этого композитора, и в те дни, когда я тосковал по Мэри, играл мне музыку Мендельсона.

Наш гость поднялся. Холмс тоже.

— Всего вам доброго, доктор Уотсон, — сказал Грацци.

Мы обменялись рукопожатием.

— Надеюсь, мы ещё увидимся, синьор Грацци, — промолвил я.

— Надеюсь, — кивнул он и посмотрел на Холмса. — Проводите меня, Шерлок.

Они вышли, а я вновь почувствовал приступ ревности и подкрался к двери. Из передней слышались тихие голоса. Говорили по-итальянски, поэтому я мало что мог разобрать и понять. Но что такое «caro» я прекрасно знал. Достаточно слышал итальянских романсов в концертах, куда мы ходили — и с Мэри, и с Холмсом… Лицо вспыхнуло, я отшатнулся от двери, будто получил пощёчину. Я ревновал, ревновал к человеку, стоящему одной ногой в могиле, ревновал к их совместному прошлому, и будущему, которого, как я точно знал, не будет.

Когда Холмс вернулся, я уже сидел в кресле.

Мой друг опустился в соседнее. Я взглянул на футляр, оставленный Грацци, и спросил.

— Что это за скрипка? Какая-то особенная?

— А? — очнулся Холмс. — Гварнери.

— Это который старший?

— Нет. Дель Джезу.

Холмс взял футляр, положил себе на колени и открыл крышку. Благородный инструмент покоился на тёмном бархате, и у меня почему-то возникла нехорошая ассоциация с обитым изнутри гробом.

Холмс не стал доставать скрипку, а закрыл футляр и положил его на столик.

Он откинулся на спинку кресла. Какое-то время его взгляд рассеянно блуждал поверх моей головы.

— Боже мой! Почему он? — произнёс он безжизненным тоном.