Фандом: Питер Пэн. Что, если Венди, Джон и Майкл на самом деле никуда не улетали?
Добавить в моё избранное
11 мин, 55 сек 14308
— Кажется, у Джорджа раньше не было седины… и щетины, в которой путаются засохшие крошки. И обречённости во взгляде не было точно.
Джордж приносит цветы каждый день. Миссис Дарлинг не хватает выдержки сказать ему, чтобы прекратил бессмысленную трату денег, ведь это же сумасшедшие расходы — цветы в Лондоне зимой. Они повсюду — не хватает ваз, и она ставит очередной букет в бутылку, ещё один — в бидон из-под молока, третий находит себе место в ковшике, четвертый — в старой собачьей миске… Они засыхают, осыпаются трухой, а Джордж приносит ещё и ещё. Каждый день.
Очнувшись глубокой ночью в детской, миссис Дарлинг удивляется — непривычно обнаружить гулкую, неуютную тишину и две пустые кроватки. Не слышно сопения Майкла, не сучит ногами по простыне вечно куда-то бегущий воголову сне Джон. Та, на которой еще вечером уснула Венди, занята ею, и это кажется совершенно неправильным. Это пугает. Её пугает и сама эта комната: окно нараспашку, подоконник засыпанный снегом, обои — обои особенно, узоры на них, словно калейдоскоп с мутными зелёными стекляшками, которые складываются то русалками, то феями, то какими-то многорукими чудовищами. Зубы стучат от холода, пусть она и укутана в три одеяла и плед. Комната покрывается изморозью — или просто это кажется, просто это перед глазами пелена… И запах какой-то странный. И целое море цветов.
Дети всё еще в больнице, Джордж говорит, что они пока не проснулись, и поэтому врачи против визитов. Наверное, дети не знают, что рама треснула, что окно теперь не закрыть, что дома теперь безопасно. Втайне друг от друга мистер и миссис Дарлинг то и дело распахивают его пошире. Но дети не возвращаются. В доме стоит странный, пугающий запах. Он повсюду, а в детской просто невозможно вдохнуть. Мистер и миссис Дарлинг считают, что совершенно необходимо принести цветы. Ещё больше цветов.
Ветер рвёт распахнутые створки.
Миссис Дарлинг спит сидя, привалившись к стене, закутавшись с ног до головы в одеяла.
Часто задумчиво гладит стену: бездумно, механически, и стена кажется теплее хрупкого детского тельца, укрытого с головой двумя шерстяными одеялами на кровати Майкла. Откинув одеяла, миссис Дарлинг обнаруживает только охапку сухих листьев, сложенных так, чтобы придать накрытой одеялом листве форму человеческого тела. Миссис Дарлинг теряется в догадках, кто бы мог это сделать.
Однажды ночью выцветшая зелёная стена оживает, цветы на ней словно приходят в движение, лепестки дрожат. Миссис Дарлинг закрывает глаза — показалось.
— Это хорошо, что вы держите окна открытыми. У вас здесь такой странный запах, — раздаётся перезвон колокольчиков.
— Я не знаю, откуда он берется, — жалуется стене миссис Дарлинг. — Джордж покупает свежие цветы каждый день, а запах все сильнее. Поэтому здесь всегда приходится держать окно открытым.
Миссис Дарлинг поднимает взгляд. На подоконнике сидит удивительное существо — миниатюрная, крошечная девочка в зеленом платьице из листьев. По-детски болтает ногами, хмурит лобик, кожа её покрыта странного серовато-зелёного оттенка чешуей. Она словно мерцает в тени.
— Я всё-таки сошла с ума, — грустно улыбается миссис Дарлинг. — Мне кажется, со мной разговаривает фея.
Наутро Джордж, едва выслушав её, нанимает кэб, и они едут в лечебницу. Госпиталь Святой Марии Вифлеемской в Бромли гостеприимно распахивает для них двери, и запирает их на засов прямо перед лицом миссис Дарлинг, выпустив на волю её мужа.
— Милая, здесь тебе обязательно помогут, — клянётся он.
И впервые в жизни миссис Дарлинг ему не верит.
Время останавливается, стрелка часов прилипает к циферблату намертво. Воздух вязкий, липкий, влажный — не вдохнуть. Свесившаяся с кроватки детская ручка в странных пятнах. Почерневшие пальчики. В её палате три лишних койки, их не видят врачи, но она-то знает, знает, что они есть. Мечутся по полу сухие листья. Как много их кружится вокруг, не разглядеть ни лиц, ни стен в этом вихре, листва забивается в лицо, не даёт дышать. Взгляду никак не зацепиться за ускользающую реальность, за расплывающиеся очертания предметов. Что-то постоянно вонзается в сгиб её локтя, она засыпает — слава богу, без снов, а наутро остаются синяки.
Джордж навещает её каждый день, но цветов больше не приносит. Первое время она спрашивает, как там дети, почему нет вестей из госпиталя. Проснулись ли Венди и Джон? А Майкл?
— Нет, милая, к ним пока ещё нельзя, — снова опускает взгляд на носы своих начищенных ботинок мистер Дарлинг, будто пытается найти там что-то стоящее.
Ей не становится лучше. Она много спит. С каждым новым утром в Бромли лица детей в памяти теряют чёткость. Сейчас она едва может вспомнить их имена.
Однажды Джордж забывает её навестить.
Его нет несколько дней. Она сходит с ума, она мечется по палате, бьётся в запертую дверь.
Джордж приносит цветы каждый день. Миссис Дарлинг не хватает выдержки сказать ему, чтобы прекратил бессмысленную трату денег, ведь это же сумасшедшие расходы — цветы в Лондоне зимой. Они повсюду — не хватает ваз, и она ставит очередной букет в бутылку, ещё один — в бидон из-под молока, третий находит себе место в ковшике, четвертый — в старой собачьей миске… Они засыхают, осыпаются трухой, а Джордж приносит ещё и ещё. Каждый день.
Очнувшись глубокой ночью в детской, миссис Дарлинг удивляется — непривычно обнаружить гулкую, неуютную тишину и две пустые кроватки. Не слышно сопения Майкла, не сучит ногами по простыне вечно куда-то бегущий воголову сне Джон. Та, на которой еще вечером уснула Венди, занята ею, и это кажется совершенно неправильным. Это пугает. Её пугает и сама эта комната: окно нараспашку, подоконник засыпанный снегом, обои — обои особенно, узоры на них, словно калейдоскоп с мутными зелёными стекляшками, которые складываются то русалками, то феями, то какими-то многорукими чудовищами. Зубы стучат от холода, пусть она и укутана в три одеяла и плед. Комната покрывается изморозью — или просто это кажется, просто это перед глазами пелена… И запах какой-то странный. И целое море цветов.
Дети всё еще в больнице, Джордж говорит, что они пока не проснулись, и поэтому врачи против визитов. Наверное, дети не знают, что рама треснула, что окно теперь не закрыть, что дома теперь безопасно. Втайне друг от друга мистер и миссис Дарлинг то и дело распахивают его пошире. Но дети не возвращаются. В доме стоит странный, пугающий запах. Он повсюду, а в детской просто невозможно вдохнуть. Мистер и миссис Дарлинг считают, что совершенно необходимо принести цветы. Ещё больше цветов.
Ветер рвёт распахнутые створки.
Миссис Дарлинг спит сидя, привалившись к стене, закутавшись с ног до головы в одеяла.
Часто задумчиво гладит стену: бездумно, механически, и стена кажется теплее хрупкого детского тельца, укрытого с головой двумя шерстяными одеялами на кровати Майкла. Откинув одеяла, миссис Дарлинг обнаруживает только охапку сухих листьев, сложенных так, чтобы придать накрытой одеялом листве форму человеческого тела. Миссис Дарлинг теряется в догадках, кто бы мог это сделать.
Однажды ночью выцветшая зелёная стена оживает, цветы на ней словно приходят в движение, лепестки дрожат. Миссис Дарлинг закрывает глаза — показалось.
— Это хорошо, что вы держите окна открытыми. У вас здесь такой странный запах, — раздаётся перезвон колокольчиков.
— Я не знаю, откуда он берется, — жалуется стене миссис Дарлинг. — Джордж покупает свежие цветы каждый день, а запах все сильнее. Поэтому здесь всегда приходится держать окно открытым.
Миссис Дарлинг поднимает взгляд. На подоконнике сидит удивительное существо — миниатюрная, крошечная девочка в зеленом платьице из листьев. По-детски болтает ногами, хмурит лобик, кожа её покрыта странного серовато-зелёного оттенка чешуей. Она словно мерцает в тени.
— Я всё-таки сошла с ума, — грустно улыбается миссис Дарлинг. — Мне кажется, со мной разговаривает фея.
Наутро Джордж, едва выслушав её, нанимает кэб, и они едут в лечебницу. Госпиталь Святой Марии Вифлеемской в Бромли гостеприимно распахивает для них двери, и запирает их на засов прямо перед лицом миссис Дарлинг, выпустив на волю её мужа.
— Милая, здесь тебе обязательно помогут, — клянётся он.
И впервые в жизни миссис Дарлинг ему не верит.
Время останавливается, стрелка часов прилипает к циферблату намертво. Воздух вязкий, липкий, влажный — не вдохнуть. Свесившаяся с кроватки детская ручка в странных пятнах. Почерневшие пальчики. В её палате три лишних койки, их не видят врачи, но она-то знает, знает, что они есть. Мечутся по полу сухие листья. Как много их кружится вокруг, не разглядеть ни лиц, ни стен в этом вихре, листва забивается в лицо, не даёт дышать. Взгляду никак не зацепиться за ускользающую реальность, за расплывающиеся очертания предметов. Что-то постоянно вонзается в сгиб её локтя, она засыпает — слава богу, без снов, а наутро остаются синяки.
Джордж навещает её каждый день, но цветов больше не приносит. Первое время она спрашивает, как там дети, почему нет вестей из госпиталя. Проснулись ли Венди и Джон? А Майкл?
— Нет, милая, к ним пока ещё нельзя, — снова опускает взгляд на носы своих начищенных ботинок мистер Дарлинг, будто пытается найти там что-то стоящее.
Ей не становится лучше. Она много спит. С каждым новым утром в Бромли лица детей в памяти теряют чёткость. Сейчас она едва может вспомнить их имена.
Однажды Джордж забывает её навестить.
Его нет несколько дней. Она сходит с ума, она мечется по палате, бьётся в запертую дверь.
Страница 2 из 4
