Фандом: Гарри Поттер. Персиваль ставит на плиту чайник и достает из шкафчика кружку и пакетик с чаем. Чай зеленый, купленный в ближайшем к дому магазинчике немолодого немага всего за пару монет. Его не собирали на отлично обустроенных плантациях и не смешивали по особому рецепту. Скорее всего, и сушился он под палящим солнцем, разложенный на грязных портовых ящиках в ожидании своего часа. Плевать.
Добавить в моё избранное
17 мин, 4 сек 13167
Поток общения с самим собой прерывают широко распахнутые глаза предмета обсуждения. Тина открыто встречает его взгляд и, видимо, что-то в нем находит, потому что ее зрачки вдруг неуловимо («Если ты стоишь на приличном расстоянии, Грейвс», — сам себя поправляет Персиваль) расширяются, и с губ срывается едва слышный вздох облегчения.
«Если бы он был поэтом, сказал бы, что она увидела в его глазах отражение вселенной». Мысль кажется настолько идиотской, что Грейвс не выдерживает и хмыкает. «Тоже мне, романтик нашелся. Еще скажи, что она смысл жизни в тебе нашла», — он качает головой и произносит когда-то ставшей присказкой фразу:
— Ну хоть что-то не меняется, да, Голдштейн?
Интонация выходит намного мягче, чем он рассчитывал, но при виде широкой улыбки девушки пожалеть об этом никак не выходит.
— Так точно, сэр! — звонко отвечает Тина, и Грейвс не может сдержать ответной усмешки.
Голдштейн смущается своего порыва и впивается зубами и в без того искусанную губу.
— Вот и отлично. В мире должно быть какое-то постоянство, — сам себе бормочет Грейвс и, окинув Тину взглядом, кивает ей на дверь. — Надеюсь, вы не забыли про приказ, Голдштейн?
— Никак нет, сэр, — все еще улыбаясь, отвечает Тина и открывает дверь.
Грейвс смотрит, как она выходит, и чувствует, как на язык ложится одно единственное слово. Секунду он взвешивает его необходимость, но проигрывает сам себе и позволяет ему обрести форму звуков:
— Удачи.
Не дожидаясь от девушки ответа, Персиваль отворачивается и идет на свое место. Опустившись в кресло, он берет в руки отчет по делу об ограблении лавочки у Центрального парка и заставляет себя сосредоточиться на написанном. Он успевает пробежать глазами первый абзац, когда от двери раздается голос Голдштейн:
— Мистер Грейвс, у вас в кружке… это кофе?
Он поднимает на нее глаза, удивляясь про себя, как мог не заметить того, что она все еще здесь («Настолько ей доверяешь, Грейвс?» — раздается насмешливо в голове). Суть вопроса постепенно проникает в мозг, и он бросает недоуменный взгляд на напиток перед собой.
С чего бы ей…?
Не могла же она…?
«Заметить?» — ядовито уточняет внутренний голос. — Хреновый тогда из тебя наставник, если аврор, постоянно находящийся рядом с тобой и отлично знающий твои вкусы, за полгода умудрился не заметить изменившиеся привычки«.»
Черт.
Что еще она успела понять?
Теряешь хватку, Персиваль.
Соберись и отвечай на вопрос.
— Если вам так интересно, то, да, кофе, Голдштейн.
Осветившая после его слов лицо Тины улыбка окончательно добивает надежды Грейвса на невнимательность подчиненной. Он невольно бросает на нее взгляд, посылая ей безмолвное «как ты поняла?», но Голдштейн уже отворачивается и, не обращая больше на него внимания, прикрывает за собой дверь.
Грейвс лишь усмехается и отпивает уже остывший кофе.
«Надо будет купить пару пачек домой».
На следующее утро аврорат встречает его нестройными приветствиями, кивками и одной робкой улыбкой.
«Небесно-голубой ей тоже к лицу», — отмечает про себя Персиваль, поднимая уголок губ в едва заметной ухмылке. Вслух он произносит лишь:
— Отчет о вчерашнем обыске мне на стол в течение часа, Голдштейн.
Через двадцать минут на рабочем месте Тины оказывается неизвестно откуда появившийся небольшой букетик незабудок.
И если Грейвс и в курсе личности отправителя, то у него слишком много дел, для того чтобы разносить подобные сплетни по всему конгрессу.
Впрочем, Голдштейн не зря считается одной из самых одаренных среди его подчиненных. В конце концов, он лично об этом позаботился.
Грейвс усмехается и аккуратно убирает в стол послание, минуту назад бывшее бумажной мышкой.
Он берет перо и начинает писать ответ на очередное письмо из отдела закупок.
Перед глазами у него выведенное почерком Тины, пахнущее кофе и надеждой «спасибо».
«Если бы он был поэтом, сказал бы, что она увидела в его глазах отражение вселенной». Мысль кажется настолько идиотской, что Грейвс не выдерживает и хмыкает. «Тоже мне, романтик нашелся. Еще скажи, что она смысл жизни в тебе нашла», — он качает головой и произносит когда-то ставшей присказкой фразу:
— Ну хоть что-то не меняется, да, Голдштейн?
Интонация выходит намного мягче, чем он рассчитывал, но при виде широкой улыбки девушки пожалеть об этом никак не выходит.
— Так точно, сэр! — звонко отвечает Тина, и Грейвс не может сдержать ответной усмешки.
Голдштейн смущается своего порыва и впивается зубами и в без того искусанную губу.
— Вот и отлично. В мире должно быть какое-то постоянство, — сам себе бормочет Грейвс и, окинув Тину взглядом, кивает ей на дверь. — Надеюсь, вы не забыли про приказ, Голдштейн?
— Никак нет, сэр, — все еще улыбаясь, отвечает Тина и открывает дверь.
Грейвс смотрит, как она выходит, и чувствует, как на язык ложится одно единственное слово. Секунду он взвешивает его необходимость, но проигрывает сам себе и позволяет ему обрести форму звуков:
— Удачи.
Не дожидаясь от девушки ответа, Персиваль отворачивается и идет на свое место. Опустившись в кресло, он берет в руки отчет по делу об ограблении лавочки у Центрального парка и заставляет себя сосредоточиться на написанном. Он успевает пробежать глазами первый абзац, когда от двери раздается голос Голдштейн:
— Мистер Грейвс, у вас в кружке… это кофе?
Он поднимает на нее глаза, удивляясь про себя, как мог не заметить того, что она все еще здесь («Настолько ей доверяешь, Грейвс?» — раздается насмешливо в голове). Суть вопроса постепенно проникает в мозг, и он бросает недоуменный взгляд на напиток перед собой.
С чего бы ей…?
Не могла же она…?
«Заметить?» — ядовито уточняет внутренний голос. — Хреновый тогда из тебя наставник, если аврор, постоянно находящийся рядом с тобой и отлично знающий твои вкусы, за полгода умудрился не заметить изменившиеся привычки«.»
Черт.
Что еще она успела понять?
Теряешь хватку, Персиваль.
Соберись и отвечай на вопрос.
— Если вам так интересно, то, да, кофе, Голдштейн.
Осветившая после его слов лицо Тины улыбка окончательно добивает надежды Грейвса на невнимательность подчиненной. Он невольно бросает на нее взгляд, посылая ей безмолвное «как ты поняла?», но Голдштейн уже отворачивается и, не обращая больше на него внимания, прикрывает за собой дверь.
Грейвс лишь усмехается и отпивает уже остывший кофе.
«Надо будет купить пару пачек домой».
На следующее утро аврорат встречает его нестройными приветствиями, кивками и одной робкой улыбкой.
«Небесно-голубой ей тоже к лицу», — отмечает про себя Персиваль, поднимая уголок губ в едва заметной ухмылке. Вслух он произносит лишь:
— Отчет о вчерашнем обыске мне на стол в течение часа, Голдштейн.
Через двадцать минут на рабочем месте Тины оказывается неизвестно откуда появившийся небольшой букетик незабудок.
И если Грейвс и в курсе личности отправителя, то у него слишком много дел, для того чтобы разносить подобные сплетни по всему конгрессу.
Впрочем, Голдштейн не зря считается одной из самых одаренных среди его подчиненных. В конце концов, он лично об этом позаботился.
Грейвс усмехается и аккуратно убирает в стол послание, минуту назад бывшее бумажной мышкой.
Он берет перо и начинает писать ответ на очередное письмо из отдела закупок.
Перед глазами у него выведенное почерком Тины, пахнущее кофе и надеждой «спасибо».
Страница 5 из 5
