Фандом: Гарри Поттер. Персиваль ставит на плиту чайник и достает из шкафчика кружку и пакетик с чаем. Чай зеленый, купленный в ближайшем к дому магазинчике немолодого немага всего за пару монет. Его не собирали на отлично обустроенных плантациях и не смешивали по особому рецепту. Скорее всего, и сушился он под палящим солнцем, разложенный на грязных портовых ящиках в ожидании своего часа. Плевать.
Добавить в моё избранное
17 мин, 4 сек 13166
Тем же тоном заканчивая уже начатое предложение, он начинает пристально смотреть на стоящую перед ним девушку, отмечая движение ее глаз: со стопки отчетов на карандаш, с карандаша на папку с этим самым делом, с папки на кружку. В эту секунду Тина вдруг едва уловимо вздрагивает и судорожно переводит взгляд на чернильницу.
Странно.
В ответ на увиденное у Грейвса внутри что-то сжимается, словно его подсознание смогло вынести из произошедшего больше, чем он сам. Но разбираться в происходящем сейчас кажется ему неуместным, да и сроки действительно поджимают, поэтому он решает проанализировать все позднее. В данный момент необходимо привести в чувство Голдштейн и отправить ее группу на задание.
Морщась про себя от заведомо резких слов, он чуть громче, чем до этого, произносит:
— Я так понимаю, детали дела вас не интересуют. Или мне только кажется, что вы совсем меня не слушаете. Мисс Голдштейн, потрудитесь объяснить, что с вами сегодня происходит? И прекратите сверлить взглядом мой стол, он что, чем-то вас оскорбил?
В ответ девушка лишь вздрагивает и прикусывает нижнюю губу. Глаза она так и не поднимает.
Грейвсу хочется выть. Громко, срывая связки. По-волчьи. Потому что то, что он читает на лице Голдштейн, как нельзя точно отражает его собственные чувства полгода назад. Неуверенность. Страх. Боль. От количества застывшей боли на ее всегда таком подвижном лице у него скручивает желудок. Но добивает его не это.
Взгляд.
Обреченного на смерть, гордо шагающего к эшафоту бойца.
И смирение с неизбежным.
Единственное, что останавливает его от желанного магического выброса («Рвать, крушить, метать», — требует истерзанное сердце, — за нее, за себя, за нее«), ее слабое покачивание головой. Она словно пытается его успокоить.» Ничего, все в порядке, не переживай, просто продолжай«. Он давит в себе магию, ощущая легкий привкус крови из прикушенного от напряжения языка. И продолжает:»
— Я хотел бы, чтобы вы провели обыск в том баре на тридцатой авеню. Что-то там не чисто. Возьмите с собой Дернби и Волландера. Вернетесь — отчет мне на стол. Все ясно?
— Да, сэр, — раздается в ответ, и ему ничего не остается, кроме как добавить сухое:
— Тогда свободны.
Тина слегка кивает и быстрым шагом направляется к выходу. Она уже нажимает на ручку двери, когда Персиваль, сам не понимая зачем, едва слышно произносит «Голдштейн». Девушка замирает. Но ладонь с ручки двери не убирает.
— Голдштейн, — негромко повторяет Грейвс, не в силах выдавить больше ни слова.
В кабинете повисает тишина. Грейвс судорожно ищет хоть что-то, что можно было бы произнести и не выглядеть при этом еще большим дураком. Как назло в голове лишь идиотское «извините за испорченный отчет» перекрываемое только еще более безумным«вы не пробовали носить зеленые рубашки, мне кажется, они бы вам пошли».
Тина прерывает тишину первой:
— Да, сэр?
Так ничего и не придумав, он решает просто проигнорировать вопрос и сделать вид, что последние две минуты лишь плод воображения самой Голдштейн. Тина едва заметно переминается, явно намереваясь покинуть кабинет. Грейвсу кажется, что из груди вышибли весь воздух. Он вдруг ощущает себя невероятно уставшим. Единственное, на что его хватает, это тихое:
— Будь осторожна.
Но вместо ожидаемого «так точно, сэр» он получает рваный выдох и судорожный кашель. Вскочив, он в четыре шага преодолевает разделяющее их расстояние и, не давая себя и секунды на размышления, кладет руку на спину дрожащей девушки, легкими движениями стараясь ее успокоить. Голдштейн лишь прикрывает глаза, явно заново открывая в себе способность дышать. Приступ проходит так же неожиданно, как и приходит, но Грейвс не спешит убирать руку. Стараясь не думать о горячей коже под тонкой тканью блузки, он, едва касаясь, скользит ладонью по всей ее спине, от лопаток до поясницы, выводя небольшие круги. Тина никак не выдает своих чувств о происходящем. Лишь глубоко вдыхает, все так же продолжая стоять с закрытыми глазами непозволительно близко к нему. Непозволительно восхитительно для него.
Последняя мысль заставляет его остановить движение ладони. Убрать ее он заставить себя пока не может. Сглотнув, Грейвс негромко произносит:
— Голдштейн, откройте глаза.
В ответ Тина лишь мотает головой и еще сильнее зажмуривается, напоминая Персивалю маленькую девочку упрямо не желающую ложиться спать. Откуда в нем такие сравнения, он не знает, но решает применить другую стратегию:
— Тина. Посмотри на меня.
Сокращенное имя срывается с языка быстрее, чем он успевает об этом подумать, а вот строгий тон, на который он настраивался, выходит скорее измотанным, чем угрожающим. Мерлин, за что ему все это? «За неприличные мысли о приличных девушках», — ядовито отвечает внутренний голос, но Персиваль на это лишь мысленно усмехается.
Странно.
В ответ на увиденное у Грейвса внутри что-то сжимается, словно его подсознание смогло вынести из произошедшего больше, чем он сам. Но разбираться в происходящем сейчас кажется ему неуместным, да и сроки действительно поджимают, поэтому он решает проанализировать все позднее. В данный момент необходимо привести в чувство Голдштейн и отправить ее группу на задание.
Морщась про себя от заведомо резких слов, он чуть громче, чем до этого, произносит:
— Я так понимаю, детали дела вас не интересуют. Или мне только кажется, что вы совсем меня не слушаете. Мисс Голдштейн, потрудитесь объяснить, что с вами сегодня происходит? И прекратите сверлить взглядом мой стол, он что, чем-то вас оскорбил?
В ответ девушка лишь вздрагивает и прикусывает нижнюю губу. Глаза она так и не поднимает.
Грейвсу хочется выть. Громко, срывая связки. По-волчьи. Потому что то, что он читает на лице Голдштейн, как нельзя точно отражает его собственные чувства полгода назад. Неуверенность. Страх. Боль. От количества застывшей боли на ее всегда таком подвижном лице у него скручивает желудок. Но добивает его не это.
Взгляд.
Обреченного на смерть, гордо шагающего к эшафоту бойца.
И смирение с неизбежным.
Единственное, что останавливает его от желанного магического выброса («Рвать, крушить, метать», — требует истерзанное сердце, — за нее, за себя, за нее«), ее слабое покачивание головой. Она словно пытается его успокоить.» Ничего, все в порядке, не переживай, просто продолжай«. Он давит в себе магию, ощущая легкий привкус крови из прикушенного от напряжения языка. И продолжает:»
— Я хотел бы, чтобы вы провели обыск в том баре на тридцатой авеню. Что-то там не чисто. Возьмите с собой Дернби и Волландера. Вернетесь — отчет мне на стол. Все ясно?
— Да, сэр, — раздается в ответ, и ему ничего не остается, кроме как добавить сухое:
— Тогда свободны.
Тина слегка кивает и быстрым шагом направляется к выходу. Она уже нажимает на ручку двери, когда Персиваль, сам не понимая зачем, едва слышно произносит «Голдштейн». Девушка замирает. Но ладонь с ручки двери не убирает.
— Голдштейн, — негромко повторяет Грейвс, не в силах выдавить больше ни слова.
В кабинете повисает тишина. Грейвс судорожно ищет хоть что-то, что можно было бы произнести и не выглядеть при этом еще большим дураком. Как назло в голове лишь идиотское «извините за испорченный отчет» перекрываемое только еще более безумным«вы не пробовали носить зеленые рубашки, мне кажется, они бы вам пошли».
Тина прерывает тишину первой:
— Да, сэр?
Так ничего и не придумав, он решает просто проигнорировать вопрос и сделать вид, что последние две минуты лишь плод воображения самой Голдштейн. Тина едва заметно переминается, явно намереваясь покинуть кабинет. Грейвсу кажется, что из груди вышибли весь воздух. Он вдруг ощущает себя невероятно уставшим. Единственное, на что его хватает, это тихое:
— Будь осторожна.
Но вместо ожидаемого «так точно, сэр» он получает рваный выдох и судорожный кашель. Вскочив, он в четыре шага преодолевает разделяющее их расстояние и, не давая себя и секунды на размышления, кладет руку на спину дрожащей девушки, легкими движениями стараясь ее успокоить. Голдштейн лишь прикрывает глаза, явно заново открывая в себе способность дышать. Приступ проходит так же неожиданно, как и приходит, но Грейвс не спешит убирать руку. Стараясь не думать о горячей коже под тонкой тканью блузки, он, едва касаясь, скользит ладонью по всей ее спине, от лопаток до поясницы, выводя небольшие круги. Тина никак не выдает своих чувств о происходящем. Лишь глубоко вдыхает, все так же продолжая стоять с закрытыми глазами непозволительно близко к нему. Непозволительно восхитительно для него.
Последняя мысль заставляет его остановить движение ладони. Убрать ее он заставить себя пока не может. Сглотнув, Грейвс негромко произносит:
— Голдштейн, откройте глаза.
В ответ Тина лишь мотает головой и еще сильнее зажмуривается, напоминая Персивалю маленькую девочку упрямо не желающую ложиться спать. Откуда в нем такие сравнения, он не знает, но решает применить другую стратегию:
— Тина. Посмотри на меня.
Сокращенное имя срывается с языка быстрее, чем он успевает об этом подумать, а вот строгий тон, на который он настраивался, выходит скорее измотанным, чем угрожающим. Мерлин, за что ему все это? «За неприличные мысли о приличных девушках», — ядовито отвечает внутренний голос, но Персиваль на это лишь мысленно усмехается.
Страница 4 из 5
