Фандом: Гарри Поттер. Персиваль ставит на плиту чайник и достает из шкафчика кружку и пакетик с чаем. Чай зеленый, купленный в ближайшем к дому магазинчике немолодого немага всего за пару монет. Его не собирали на отлично обустроенных плантациях и не смешивали по особому рецепту. Скорее всего, и сушился он под палящим солнцем, разложенный на грязных портовых ящиках в ожидании своего часа. Плевать.
Добавить в моё избранное
17 мин, 4 сек 13165
Деккера? У этого и без того полный завал в делах. Голдштейн? Утром девчонка выглядела хуже некуда. С другой стороны, интересное дело может помочь ее встряхнуть. Решено. Пусть будет Голдштейн и… Дернби с Волландером. Мозги мозгами, а грубая сила тоже может пригодиться».
Грейвс знает, что нужно вызвать подчиненную и проинструктировать, но невольно медлит. Картина, увиденная всего пару часов назад, до сих пор стоит перед глазами.
Когда Персиваль входит в отдел, все уже на месте. То тут, то там раздается шелест перебираемых листов, под ногами носятся от стола к столу юркие бумажные мышки, а в воздухе стоит негромкий гул множества голосов. Тину он замечает не сразу. Двигаясь в сторону своего кабинета, он обходит ее стол и останавливается спустя несколько шагов, неожиданно осознав, что так и не услышал от нее привычного «доброе утро, мистер Грейвс». Резко оборачиваясь, он задевает взглядом стоящую перед ней кружку, стопки неразобранных отчетов и лишь затем замечает сидящую за столом девушку.
Тина выглядит… паршиво. Другое слово ему на ум не приходит. Тусклые, небрежно уложенные волосы, блеклый серый костюм и смотрящие в никуда глаза. На мгновение Грейвсу хочется подойти, схватить ее за плечи и трясти, трясти, трясти, пока не вытрясет из этой бесцветной тени прежнюю Голдштейн. Он даже делает два шага к столу, протягивая руку, но вовремя останавливается и, схватив первый попавшийся отчет с верхушки одной из стопок, быстро удаляется в свой кабинет.
Прежде чем закрыть за собой дверь, он оборачивается. Издалека Тина напоминает изломанную куклу.
Грейвс с силой зажмуривается, пытаясь прогнать высеченный на сетчатке образ. Бездумно потянувшись за тем самым отчетом, он в первый раз осмысленно его читает. Перед глазами давно знакомым почерком Тины кратко обрисованная ситуация пьяного побоища в «Слепой свинье». Персиваль усмехается. Только у Голдштейн сухое изложение фактов может перейти в историю, достойную отдельной книги. Аккуратно свернув уже изрядно помятый от бесконечного перекладывания отчет, Грейвс проводит ладонью по лицу. И замирает. Кончики пальцев пахнут чем-то неуловимо знакомым. Рука сама тянется за отложенной бумагой, и он подносит ее к лицу, вдыхая пропитавший ее аромат пыли, выпечки (опять ела на рабочем месте!) и… кофе? Крепко сжав зубы, Грейвс с напряжением ожидает очередного погружения в затхлое прошлое.
Секунда. Вторая. Шестнадцатая.
Проходит полных три минуты, прежде чем он позволяет себе поверить, что на этот раз приступа не будет. Совсем.
Невольно сжавшийся кулак превращает некогда сносный отчет в комок бесполезной бумаги. «Надо будет переписать», — отстраненно отмечает про себя Персиваль и кладет испорченный лист в верхний ящик стола.
Он осторожно поднимается с места и подходит к шкафу, в котором хранит гостевой сервиз и который служит ему баром. На верхней полке стоит большая закрытая пачка дорогого кофе, избавиться от которой не позволило лишь его положение. Проще было оставить, чем объяснять нередко бывающим у него высокопоставленным гостям, почему на полках один только чай.
Взмахом руки зажигая огонь под неподалеку стоящем чайником, Персиваль трясущимися руками вскрывает пачку. В нос тут же бьет аромат молотых кофейных зерен, и волосы на затылке становятся дыбом. Видения, однако, не спешат приходить.
Все еще слегка дрожащими руками он берет с полки кружку и насыпает в нее кофе. Большую часть. Остальное едва заметной пылью оседает на пол. Чайник, наконец, закипает, и, погасив огонь, Грейвс заваривает напиток. Неуверенно смотрит на стоящий на той же полке сахар, но все же решается и со вздохом кладет себе две полные ложки.
Для того чтобы заставить себя отпить, ему требуется еще полторы минуты и ехидное «бравый аврор боится заваренных зернышек» от собственного внутреннего голоса. Грейвс медленно подносит кружку ко рту, вдыхает исходящий от нее аромат и, зажмурившись, делает маленький глоток. Обжигающая терпкость оставляет на языке ощущение сладкой горечи и давно забытое чувство умиротворения. Уже смелее он отпивает еще раз и открывает глаза. Приступ все не приходит. Тогда Грейвс подносит кружку ко рту и в четыре огромных глотка допивает кофе до дна.
Пять минут спустя, когда он отправляет Голдштейн записку с просьбой зайти к нему, на столе перед ним стоит новая свежезаваренная кружка.
Обожженное небо кажется сущей мелочью.
Спустя несколько минут раздается робкий стук, и в кабинет входит Тина, аккуратно прикрыв за собой дверь. Взгляд у нее уже осмысленный, а не та бездонная пропасть, что была с утра. «Слава Мерлину», — думает Персиваль, пытаясь понять, с чего начать. В итоге он решает, что обрисовка дела не повредит, и коротко излагает уже известную ему информацию. Он успевает дойти практически до конца, когда вдруг осознает, что за весь свой монолог он так и не поймал взгляд Голдштейн.
Грейвс знает, что нужно вызвать подчиненную и проинструктировать, но невольно медлит. Картина, увиденная всего пару часов назад, до сих пор стоит перед глазами.
Когда Персиваль входит в отдел, все уже на месте. То тут, то там раздается шелест перебираемых листов, под ногами носятся от стола к столу юркие бумажные мышки, а в воздухе стоит негромкий гул множества голосов. Тину он замечает не сразу. Двигаясь в сторону своего кабинета, он обходит ее стол и останавливается спустя несколько шагов, неожиданно осознав, что так и не услышал от нее привычного «доброе утро, мистер Грейвс». Резко оборачиваясь, он задевает взглядом стоящую перед ней кружку, стопки неразобранных отчетов и лишь затем замечает сидящую за столом девушку.
Тина выглядит… паршиво. Другое слово ему на ум не приходит. Тусклые, небрежно уложенные волосы, блеклый серый костюм и смотрящие в никуда глаза. На мгновение Грейвсу хочется подойти, схватить ее за плечи и трясти, трясти, трясти, пока не вытрясет из этой бесцветной тени прежнюю Голдштейн. Он даже делает два шага к столу, протягивая руку, но вовремя останавливается и, схватив первый попавшийся отчет с верхушки одной из стопок, быстро удаляется в свой кабинет.
Прежде чем закрыть за собой дверь, он оборачивается. Издалека Тина напоминает изломанную куклу.
Грейвс с силой зажмуривается, пытаясь прогнать высеченный на сетчатке образ. Бездумно потянувшись за тем самым отчетом, он в первый раз осмысленно его читает. Перед глазами давно знакомым почерком Тины кратко обрисованная ситуация пьяного побоища в «Слепой свинье». Персиваль усмехается. Только у Голдштейн сухое изложение фактов может перейти в историю, достойную отдельной книги. Аккуратно свернув уже изрядно помятый от бесконечного перекладывания отчет, Грейвс проводит ладонью по лицу. И замирает. Кончики пальцев пахнут чем-то неуловимо знакомым. Рука сама тянется за отложенной бумагой, и он подносит ее к лицу, вдыхая пропитавший ее аромат пыли, выпечки (опять ела на рабочем месте!) и… кофе? Крепко сжав зубы, Грейвс с напряжением ожидает очередного погружения в затхлое прошлое.
Секунда. Вторая. Шестнадцатая.
Проходит полных три минуты, прежде чем он позволяет себе поверить, что на этот раз приступа не будет. Совсем.
Невольно сжавшийся кулак превращает некогда сносный отчет в комок бесполезной бумаги. «Надо будет переписать», — отстраненно отмечает про себя Персиваль и кладет испорченный лист в верхний ящик стола.
Он осторожно поднимается с места и подходит к шкафу, в котором хранит гостевой сервиз и который служит ему баром. На верхней полке стоит большая закрытая пачка дорогого кофе, избавиться от которой не позволило лишь его положение. Проще было оставить, чем объяснять нередко бывающим у него высокопоставленным гостям, почему на полках один только чай.
Взмахом руки зажигая огонь под неподалеку стоящем чайником, Персиваль трясущимися руками вскрывает пачку. В нос тут же бьет аромат молотых кофейных зерен, и волосы на затылке становятся дыбом. Видения, однако, не спешат приходить.
Все еще слегка дрожащими руками он берет с полки кружку и насыпает в нее кофе. Большую часть. Остальное едва заметной пылью оседает на пол. Чайник, наконец, закипает, и, погасив огонь, Грейвс заваривает напиток. Неуверенно смотрит на стоящий на той же полке сахар, но все же решается и со вздохом кладет себе две полные ложки.
Для того чтобы заставить себя отпить, ему требуется еще полторы минуты и ехидное «бравый аврор боится заваренных зернышек» от собственного внутреннего голоса. Грейвс медленно подносит кружку ко рту, вдыхает исходящий от нее аромат и, зажмурившись, делает маленький глоток. Обжигающая терпкость оставляет на языке ощущение сладкой горечи и давно забытое чувство умиротворения. Уже смелее он отпивает еще раз и открывает глаза. Приступ все не приходит. Тогда Грейвс подносит кружку ко рту и в четыре огромных глотка допивает кофе до дна.
Пять минут спустя, когда он отправляет Голдштейн записку с просьбой зайти к нему, на столе перед ним стоит новая свежезаваренная кружка.
Обожженное небо кажется сущей мелочью.
Спустя несколько минут раздается робкий стук, и в кабинет входит Тина, аккуратно прикрыв за собой дверь. Взгляд у нее уже осмысленный, а не та бездонная пропасть, что была с утра. «Слава Мерлину», — думает Персиваль, пытаясь понять, с чего начать. В итоге он решает, что обрисовка дела не повредит, и коротко излагает уже известную ему информацию. Он успевает дойти практически до конца, когда вдруг осознает, что за весь свой монолог он так и не поймал взгляд Голдштейн.
Страница 3 из 5
