Фандом: Гарри Поттер. Персиваль ставит на плиту чайник и достает из шкафчика кружку и пакетик с чаем. Чай зеленый, купленный в ближайшем к дому магазинчике немолодого немага всего за пару монет. Его не собирали на отлично обустроенных плантациях и не смешивали по особому рецепту. Скорее всего, и сушился он под палящим солнцем, разложенный на грязных портовых ящиках в ожидании своего часа. Плевать.
Добавить в моё избранное
17 мин, 4 сек 13164
За дверью кабинета он, наконец, слегка расслабляется и, поставив портфель на стол, мягко опускается на свое рабочее место. Пара глубоких вдохов-выдохов и он готов начать новый трудовой день.
Еще одной проблемой, с которой Грейвс сталкивается после своего возвращения, становится отношение к нему других авроров. Нет, они от него не отворачиваются, не вздрагивают и не топят его в неприязненных взглядах. Вовсе нет. Просто в какой-то момент Персиваль вдруг со всей ясностью осознает, что тепло из этой связи между начальником и подчиненными ушло. Тепло и едва уловимая нотка доверия. Да, они все еще без раздумий готовы прикрыть ему спину, да, он шагнет под смертельное за каждого из своих авроров. Но той тонкой нити, наполненной редкими рассказами о семье, разделенными дежурствами и домашним печеньем, той тонкой нити между ними больше нет. Вместо нее колючая проволока из стыда, вины и кровоточащего сожаления об утерянном прошлом.
Все чаще Грейвсу кажется, что эта проволока змеей обвивается вокруг его шеи.
Все чаще ему хочется на ней удавиться.
Серая зима сменяется на такую же невзрачную весну, а на душе у Персиваля по-прежнему разлагающееся ничто. Его не спасают ни увеличившиеся объемы работы, ни взятые на дом отчеты, ни новые мантии. За выбором последних он проводит добрую половину дня, в конце концов, останавливаясь на непонятного серого цвета материи. Продавец чуть не плача уговаривает его выбрать иссиня-черную или хотя бы стальную мантию, но он упрямо оплачивает четыре уже отложенные и выходит из душного помещения.
На черные мантии и белоснежные рубашки у него тоже теперь аллергия.
Что удивительно (учитывая историю их знакомства) единственным человеком, не вызывающим в нем волну раздражения и желчи, оказывается Порпентина Голдштейн. Она одна не провожает его сочувственными взглядами, не заглядывает заискивающе в глаза, не вздыхает, печально понурив голову, в ответ на резкий оклик или замечание. Иногда ему кажется, что Голдштейн вообще на него больше не смотрит. Никак. И от этого почему-то неприятно ноет где-то за ребрами. Но Грейвс не может позволить себе быть слабым. Только не сейчас.
Поэтому он выбирает срывать злость и раздражение на других, перестает отчитывать Порпентину за малейший недочет и заваливает ее подчас бессмысленными, но такими необходимыми для его внутреннего спокойствия поручениями. Голдштейн начинает мелькать перед его глазами, одним непрекращающимся движением возвращая его к жизни. Постепенно выпадая из нее сама.
То, что что-то не так, Грейвс понимает не сразу. Зима и весна превратились для него в калейдоскоп из кошмаров, завалов на работе и непрекращающегося потока жалости от окружающих. Тина на этом фоне виделась ему оплотом тишины, спокойствия и нормальности. Осколком прежней жизни, который он порой судорожно сжимал в руке, ощущая, как кровь стекает по запястью. Но за окном висит горячее июньское солнце, секретари как из аврората, так и из всех ближайших отделов, давно переоделись в цветастые, порой совершенно безвкусные платья, а Голдштейн стойко продолжает сходить с ума от жары в своих мешковатых серых костюмах. Не то чтобы он за ней следит, но определенно уверен в том, что даже в ее гардеробе нашлась бы парочка платьев на подобную погоду.
Загадка брючного ада, как про себя нарекает сложившееся безобразие Грейвс, заставляет того обратить более пристальное внимание на свою подчиненную. Увиденное его не радует. Впавшие щеки и неумело замаскированные круги под глазами не должны так естественно смотреться на лице еще молодой девушки. Когда-то едва заметно сгорбленные плечи, предававшие Голдштейн вид нахохленного воробья (но в подобных сравнениях Грейвс не признался бы и под веритасерумом), словно окончательно сдались под напором давящего на них мира. Порпентина выглядит так, как будто сама попала в плен.
Но выбраться из него так и не смогла.
Открытие бьет Персиваля по только зажившему самообладанию, и швы расползаются быстрее любых змей.
Если адское пламя пожирает его прошлое, то в своих объятиях оно плавит настоящее Тины.
В четвертый раз перечитывая отчет о произошедшем во вторник задержании, Грейвс недоуменно хмурится и устало трет лицо. На бумаге — все до зубного скрежета логично и просто. В голове — полнейший хаос и ни грамма понимания происходящего. Чутье мужчины буквально кричит о том, что бар — всего лишь прикрытие для какой-то более масштабной операции. Но какой? «Думай, Персиваль, думай. Что именно выпадает из цепочки? Конфискованные зелья? Слишком легко задержанные подозреваемые? Их всяческое желание обойти вопрос о причинах, побудивших использовать именно этот тип заведений?»
Грейвсу требуется еще сорок минут, копия двух отчетов о проведенных допросах и полчашки мерзкого на вкус чая, чтобы понять, что делать дальше. Единственное, что необходимо решить, это кого отправлять с обыском. «Мартинса? Нет, для этой работы нужен кто-то с более гибким умом.
Еще одной проблемой, с которой Грейвс сталкивается после своего возвращения, становится отношение к нему других авроров. Нет, они от него не отворачиваются, не вздрагивают и не топят его в неприязненных взглядах. Вовсе нет. Просто в какой-то момент Персиваль вдруг со всей ясностью осознает, что тепло из этой связи между начальником и подчиненными ушло. Тепло и едва уловимая нотка доверия. Да, они все еще без раздумий готовы прикрыть ему спину, да, он шагнет под смертельное за каждого из своих авроров. Но той тонкой нити, наполненной редкими рассказами о семье, разделенными дежурствами и домашним печеньем, той тонкой нити между ними больше нет. Вместо нее колючая проволока из стыда, вины и кровоточащего сожаления об утерянном прошлом.
Все чаще Грейвсу кажется, что эта проволока змеей обвивается вокруг его шеи.
Все чаще ему хочется на ней удавиться.
Серая зима сменяется на такую же невзрачную весну, а на душе у Персиваля по-прежнему разлагающееся ничто. Его не спасают ни увеличившиеся объемы работы, ни взятые на дом отчеты, ни новые мантии. За выбором последних он проводит добрую половину дня, в конце концов, останавливаясь на непонятного серого цвета материи. Продавец чуть не плача уговаривает его выбрать иссиня-черную или хотя бы стальную мантию, но он упрямо оплачивает четыре уже отложенные и выходит из душного помещения.
На черные мантии и белоснежные рубашки у него тоже теперь аллергия.
Что удивительно (учитывая историю их знакомства) единственным человеком, не вызывающим в нем волну раздражения и желчи, оказывается Порпентина Голдштейн. Она одна не провожает его сочувственными взглядами, не заглядывает заискивающе в глаза, не вздыхает, печально понурив голову, в ответ на резкий оклик или замечание. Иногда ему кажется, что Голдштейн вообще на него больше не смотрит. Никак. И от этого почему-то неприятно ноет где-то за ребрами. Но Грейвс не может позволить себе быть слабым. Только не сейчас.
Поэтому он выбирает срывать злость и раздражение на других, перестает отчитывать Порпентину за малейший недочет и заваливает ее подчас бессмысленными, но такими необходимыми для его внутреннего спокойствия поручениями. Голдштейн начинает мелькать перед его глазами, одним непрекращающимся движением возвращая его к жизни. Постепенно выпадая из нее сама.
То, что что-то не так, Грейвс понимает не сразу. Зима и весна превратились для него в калейдоскоп из кошмаров, завалов на работе и непрекращающегося потока жалости от окружающих. Тина на этом фоне виделась ему оплотом тишины, спокойствия и нормальности. Осколком прежней жизни, который он порой судорожно сжимал в руке, ощущая, как кровь стекает по запястью. Но за окном висит горячее июньское солнце, секретари как из аврората, так и из всех ближайших отделов, давно переоделись в цветастые, порой совершенно безвкусные платья, а Голдштейн стойко продолжает сходить с ума от жары в своих мешковатых серых костюмах. Не то чтобы он за ней следит, но определенно уверен в том, что даже в ее гардеробе нашлась бы парочка платьев на подобную погоду.
Загадка брючного ада, как про себя нарекает сложившееся безобразие Грейвс, заставляет того обратить более пристальное внимание на свою подчиненную. Увиденное его не радует. Впавшие щеки и неумело замаскированные круги под глазами не должны так естественно смотреться на лице еще молодой девушки. Когда-то едва заметно сгорбленные плечи, предававшие Голдштейн вид нахохленного воробья (но в подобных сравнениях Грейвс не признался бы и под веритасерумом), словно окончательно сдались под напором давящего на них мира. Порпентина выглядит так, как будто сама попала в плен.
Но выбраться из него так и не смогла.
Открытие бьет Персиваля по только зажившему самообладанию, и швы расползаются быстрее любых змей.
Если адское пламя пожирает его прошлое, то в своих объятиях оно плавит настоящее Тины.
В четвертый раз перечитывая отчет о произошедшем во вторник задержании, Грейвс недоуменно хмурится и устало трет лицо. На бумаге — все до зубного скрежета логично и просто. В голове — полнейший хаос и ни грамма понимания происходящего. Чутье мужчины буквально кричит о том, что бар — всего лишь прикрытие для какой-то более масштабной операции. Но какой? «Думай, Персиваль, думай. Что именно выпадает из цепочки? Конфискованные зелья? Слишком легко задержанные подозреваемые? Их всяческое желание обойти вопрос о причинах, побудивших использовать именно этот тип заведений?»
Грейвсу требуется еще сорок минут, копия двух отчетов о проведенных допросах и полчашки мерзкого на вкус чая, чтобы понять, что делать дальше. Единственное, что необходимо решить, это кого отправлять с обыском. «Мартинса? Нет, для этой работы нужен кто-то с более гибким умом.
Страница 2 из 5
