Фандом: No. 6. Он свободен как ветер. Он может идти, куда захочет. Только вот он никогда не врёт себе.
Добавить в моё избранное
8 мин, 6 сек 1560
«Ветер унес мою ду-у-у-ушу, а любимый — забрал мое сердце-е-е-е»…
Он открыл глаза и увидел бесконечно темное небо, усыпанное мелкими точками далеких равнодушных звезд, призрачный свет отразился в серых глазах, придавая его лицу потусторонний вид. Воздух с трудом выталкивался из его легких, не давая нормально дышать и окончательно прийти в себя. Словно тиски сдавили грудь и цепи сковали тело — он не мог шевельнуть даже пальцем, моргать — и то было тяжело. Странное оцепенение, опознанное как первобытный ужас, не позволяло ему стать собой. Снова этот голос и эта несуществующая музыка. Снова эти слова. Он думал, что, покинув Номер шесть, избавился от Эльюриас и ее песни, но, видимо, был слишком наивен. Это всё он виноват. Сион. Превратил его из канализационной крысы в наивного и мягкого человека. Зажег этот раздражающий огонь в его душе, который — странно — не гас со временем, что было бы логично и понятно, а становился лишь ярче и горячее с каждым пройденным километром.
Это началось пару недель назад, когда Нэдзуми ушел на расстояние года пути от Шестой зоны — как будто что-то не пускало его дальше. Держало на привязи, длиною в астрономический год. Он вновь начал слышать песню. Все было так же, как тогда, перед налетом на Исправительное учреждение. Так же и иначе. Он слышал песню, он был тем, кто пел песню. Он видел Эльюриас. И он видел Сиона. Тот стоял и смотрел сквозь Нэдзуми. Сквозь ветер, небо, время и пространство. Он словно задумался о чем-то невероятно важном. Навечно. Потому что не реагировал на песню Крыса. И на Эльюриас позади себя. Пока Нэдзуми видел и слышал всё это только во снах, но радости это не приносило: он не мог выспаться, что было чревато последствиями. Нехорошими.
Уже год он был свободен. Уже год, как он следовал совету странника и жил в пути, подрабатывая где придется и засыпая под открытым небом на перекрестке ветров. Это была именно та жизнь, к которой он всегда стремился — свободная, наполненная ветром и ледяным светом звезд. Жизнь без привязанности и без мести. Он принадлежал только себе. Он разговаривал только с ветром. Он шел вперед и не оглядывался назад. Почти. Почти не оглядывался. Если он уберет «почти», то просто соврет сам себе, чего он поклялся не делать никогда, решив быть честным перед самим собой и только. Остальных можно было водить за нос, дурить по-крупному и просто нагло врать. Но себе Нэдзуми не врал никогда. С четырех лет он признавался себе во всем. Вот и теперь, он бы солгал, сказав, что ничто не заставляет его оглядываться назад. Возвращаться мыслями и снами в Номер шесть. Каждую ночь просыпаться от обжигающего темного взгляда с еле уловимой фиолетовой искрой. Обжигающего и настойчиво зовущего: «Вернись. Я жду тебя. Я всегда буду ждать тебя. Ведь ты пообещал, что мы еще увидимся».
Тёплый ветер нежно касался волос и колыхал траву над головой. Утреннее нежаркое солнце бескорыстно дарило свой свет пробуждающемуся лесу. Роса на стеблях цветов была холодной и прозрачной как горное озеро. Земля, еще холодная после весенней ночи, вызывала приятную волну мурашек. Вся природа жила в гармонии. В гармонии с песней, звучащей в его сознании.
Быстрая тень на мгновение перечеркнула солнце и тут же скрылась в густых зарослях, однако этого хватило, чтобы он привстал на своем травяном ложе и настороженно огляделся. Тишина. Лишь проснувшиеся кузнечики изредка подавали голос, перекликаясь между собой. Он снова легко опустился на траву, подставив лицо ласкающему солнечному свету.
— Нэдзуми, — едва различимый шепот пронесся вместе с порывом ветра над ним.
— Нэдзуми, — застрекотали кузнечики в самое ухо.
— Нэдзуми-и-и, — прошелестела листва в кронах вечных деревьев.
Он встревоженно вскочил.
И проснулся.
Абсолютно пустая и абсолютно серая. Те, кто говорят, что пески в пустыне золотые, а солнце яркое — врут. Пустыня серая, неприветливая и совершенно безрадостная. Песок грязный и грубый, из растительности — убогие колючки и тщедушные пустынные деревья, ползущие по земле, словно издыхающие змеи. Такие же грязно-серые, как и всё вокруг. Небо выглядит как свинцовая крышка военного бункера, готовая вот-вот свалиться на голову и придавить своей тяжестью к бесплодной земле, впечатывая тебя навечно в застывшую серость. И даже солнце тускнеет под этой тяжестью, превращаясь в сумеречное подобие себя. Жжет. Но не светит.
Никакой романтики.
Никакой склонности к романтизму у Нэдзуми.
И всё же.
И всё же ему продолжал сниться один и тот же странный сон. Он был похож и не похож на предыдущие сны о прошлом. Похож — местом и ощущением гармонии. Не похож — тем, что Нэдзуми в нем был взрослым, таким же, как сейчас. У него уже было это имя, память о расправе Мао, о потере семьи, о Номере шесть, о боли, о свершившейся мести. И о Сионе. Именно голос Сиона звучал в шепоте ветра и стрекоте насекомых, именно его ищущий взгляд Нэдзуми ощущал в лучах рассветного солнца и капельках росы, именно его живое тепло шло от земли под лопатками.
Он открыл глаза и увидел бесконечно темное небо, усыпанное мелкими точками далеких равнодушных звезд, призрачный свет отразился в серых глазах, придавая его лицу потусторонний вид. Воздух с трудом выталкивался из его легких, не давая нормально дышать и окончательно прийти в себя. Словно тиски сдавили грудь и цепи сковали тело — он не мог шевельнуть даже пальцем, моргать — и то было тяжело. Странное оцепенение, опознанное как первобытный ужас, не позволяло ему стать собой. Снова этот голос и эта несуществующая музыка. Снова эти слова. Он думал, что, покинув Номер шесть, избавился от Эльюриас и ее песни, но, видимо, был слишком наивен. Это всё он виноват. Сион. Превратил его из канализационной крысы в наивного и мягкого человека. Зажег этот раздражающий огонь в его душе, который — странно — не гас со временем, что было бы логично и понятно, а становился лишь ярче и горячее с каждым пройденным километром.
Это началось пару недель назад, когда Нэдзуми ушел на расстояние года пути от Шестой зоны — как будто что-то не пускало его дальше. Держало на привязи, длиною в астрономический год. Он вновь начал слышать песню. Все было так же, как тогда, перед налетом на Исправительное учреждение. Так же и иначе. Он слышал песню, он был тем, кто пел песню. Он видел Эльюриас. И он видел Сиона. Тот стоял и смотрел сквозь Нэдзуми. Сквозь ветер, небо, время и пространство. Он словно задумался о чем-то невероятно важном. Навечно. Потому что не реагировал на песню Крыса. И на Эльюриас позади себя. Пока Нэдзуми видел и слышал всё это только во снах, но радости это не приносило: он не мог выспаться, что было чревато последствиями. Нехорошими.
Уже год он был свободен. Уже год, как он следовал совету странника и жил в пути, подрабатывая где придется и засыпая под открытым небом на перекрестке ветров. Это была именно та жизнь, к которой он всегда стремился — свободная, наполненная ветром и ледяным светом звезд. Жизнь без привязанности и без мести. Он принадлежал только себе. Он разговаривал только с ветром. Он шел вперед и не оглядывался назад. Почти. Почти не оглядывался. Если он уберет «почти», то просто соврет сам себе, чего он поклялся не делать никогда, решив быть честным перед самим собой и только. Остальных можно было водить за нос, дурить по-крупному и просто нагло врать. Но себе Нэдзуми не врал никогда. С четырех лет он признавался себе во всем. Вот и теперь, он бы солгал, сказав, что ничто не заставляет его оглядываться назад. Возвращаться мыслями и снами в Номер шесть. Каждую ночь просыпаться от обжигающего темного взгляда с еле уловимой фиолетовой искрой. Обжигающего и настойчиво зовущего: «Вернись. Я жду тебя. Я всегда буду ждать тебя. Ведь ты пообещал, что мы еще увидимся».
Тёплый ветер нежно касался волос и колыхал траву над головой. Утреннее нежаркое солнце бескорыстно дарило свой свет пробуждающемуся лесу. Роса на стеблях цветов была холодной и прозрачной как горное озеро. Земля, еще холодная после весенней ночи, вызывала приятную волну мурашек. Вся природа жила в гармонии. В гармонии с песней, звучащей в его сознании.
Быстрая тень на мгновение перечеркнула солнце и тут же скрылась в густых зарослях, однако этого хватило, чтобы он привстал на своем травяном ложе и настороженно огляделся. Тишина. Лишь проснувшиеся кузнечики изредка подавали голос, перекликаясь между собой. Он снова легко опустился на траву, подставив лицо ласкающему солнечному свету.
— Нэдзуми, — едва различимый шепот пронесся вместе с порывом ветра над ним.
— Нэдзуми, — застрекотали кузнечики в самое ухо.
— Нэдзуми-и-и, — прошелестела листва в кронах вечных деревьев.
Он встревоженно вскочил.
И проснулся.
Абсолютно пустая и абсолютно серая. Те, кто говорят, что пески в пустыне золотые, а солнце яркое — врут. Пустыня серая, неприветливая и совершенно безрадостная. Песок грязный и грубый, из растительности — убогие колючки и тщедушные пустынные деревья, ползущие по земле, словно издыхающие змеи. Такие же грязно-серые, как и всё вокруг. Небо выглядит как свинцовая крышка военного бункера, готовая вот-вот свалиться на голову и придавить своей тяжестью к бесплодной земле, впечатывая тебя навечно в застывшую серость. И даже солнце тускнеет под этой тяжестью, превращаясь в сумеречное подобие себя. Жжет. Но не светит.
Никакой романтики.
Никакой склонности к романтизму у Нэдзуми.
И всё же.
И всё же ему продолжал сниться один и тот же странный сон. Он был похож и не похож на предыдущие сны о прошлом. Похож — местом и ощущением гармонии. Не похож — тем, что Нэдзуми в нем был взрослым, таким же, как сейчас. У него уже было это имя, память о расправе Мао, о потере семьи, о Номере шесть, о боли, о свершившейся мести. И о Сионе. Именно голос Сиона звучал в шепоте ветра и стрекоте насекомых, именно его ищущий взгляд Нэдзуми ощущал в лучах рассветного солнца и капельках росы, именно его живое тепло шло от земли под лопатками.
Страница 1 из 3
