Фандом: Гарри Поттер. За всё надо платить, не сейчас, так потом. Но некоторые долги надо платить вовремя, потому что потом будет слишком поздно.
Добавить в моё избранное
9 мин, 51 сек 4169
Голубое небо и яркое солнце. В парке аттракционов шелестит листва, будто шепчет: «Не бойся!» Качели возносят меня вверх, и кажется, что я вот-вот полечу туда, где только облака и птицы…
— Осторожно, Питер, не упади, — озабоченно говорит мама.
Наконец, мне надоедает качаться.
— Мам, хочу мороженого. Пожалуйста.
— Нет, — её голос звучит строго и назидательно. — Ты же только что поправился, у тебя опять горло болеть будет.
— Ну ма-ам…
Последнее, что я помню на земле — впившаяся в горло серебряная рука. И мелькнувшая глупая мысль: «Хорошо, что я не оборотень, было бы больнее». Потом чернота и долгий полёт будто бы через узкую трубу. А потом меня выкидывает сюда, в это странное место, которое больше всего напоминает вокзал Кингс-Кросс. Холодно, безумно холодно. Кажется, что в мире не существует ни солнца, ни огня.
Здесь происходит что-то неладное с памятью. Я знаю, что у меня было детство, родители, друзья, учёба в школе… Но всё это заволокло чёрным туманом, от огромного куска жизни, словно в насмешку, остался один крохотный огрызок — воспоминание о летнем дне, проведённом вместе с мамой в парке. Зачем? Почему именно это? Нет ответа…
Зато очень многое другое я помню с ужасающей чёткостью.
Вечер, когда в стрельчатые окна Малфой-мэнора смотрит мрачный закат, окрашивая в багровые тона пол перед троном Тёмного Лорда, награждающего Метками новых слуг. Перед глазами всплывает трещина на стекле витража — мне казалось тогда,, что через неё уйдёт часть боли, пожирающей левую руку.
Другой вечер, когда полная луна заглядывает в гостиную дома Поттеров. Встревоженные лица Лили, Джеймса и Сириуса. «Питер, ты согласен быть нашим настоящим Хранителем? Все будут думать, что это Сириус». Я прилагаю неимоверные усилия, чтобы улыбка выглядела участливо. «Да». И замечаю краем глаза сухую землю в горшках — за волнениями последних дней Лили забывала поливать цветы…
Ночь, когда я прихожу к Лорду, чтобы отвести его в Годрикову Лощину. Аппарировать прямо к резиденции нельзя, приходится идти пешком, я падаю и царапаю руку. Бессознательный детский жест — облизать, а не взять палочку, чтобы вылечить ссадину.
Визжащая Хижина. Напуганные подростки и неумолимый приговор в глазах уже бывших друзей. Две палочки смотрят в лицо. «Ты должен был понимать, что если тебя не убьёт Вольдеморт, то это сделаем мы. Прощай, Питер». И ненужная, нелепая деталь, ухваченная боковым зрением — чёткий след ладони на пыльном покрывале.
Хватит!
Ведь я никому не желал зла…
Я всего лишь хотел толику силы. Чтобы выбиться из вечных прихлебал хотя бы в середнячки. И я пошёл к тому, кто мог её дать, ещё не понимая, чем придётся платить.
А когда понял, отступать было слишком поздно.
«Ты должен был умереть, но не предавать друзей!» Не всем быть героями, Сириус. Да и была ли дружба? Разве вы с Джеймсом когда-нибудь смотрели на меня как на равного? Интересовались моим мнением? Переживали из-за моих проблем? Нет. Вам нужен был благодарный зритель и мальчик на побегушках. А потом вы решили, что я должен быть готов за вас умереть. Потому что вы якобы сделали бы это для меня.
И что вы знали о том, через что пришлось пройти мне? Вы никогда не пробовали на собственной шкуре Круцио. Вы не стояли часами на коленях во время аудиенции, чувствуя, как холодный камень будто прорастает в кости. Вам никогда не смотрели в глаза так, как мне — выворачивая наизнанку разум, вытаскивая тайны из самых сокровенных уголков души…
Эти мысли помогают сосредоточиться и успокоиться. Всё будет хорошо. Я на вокзале, значит, должен придти поезд. Не знаю, куда он увезёт меня, но там, наверное, будет лучше, чем здесь. Не так холодно. Надо только подождать. Вот и скамейки для этого поставлены…
Ближайшая, к которой я направляюсь, занята. Мужчина и женщина, судя по седым волосам — уже не очень молодые.
— Можно?
Они поворачиваются ко мне, и я отступаю на шаг.
Я вычеркнул этих людей из своей жизни холодным ноябрьским днём 1981 года.
Я старался не вспоминать о них с тех пор.
Анна и Роберт Петтигрю.
Мои родители.
В их глазах — ни гнева, ни даже упрёка. Только бесконечная грусть.
— Сынок, зачем же ты так поступил с нами?
— Так… так получилось. Извини, мама.
— Ты за столько лет не мог дать о себе знать? Хотя бы о том, что ты жив? — вздыхает папа.
— Боб, перестань, — мама двигается, освобождая место, чтобы я сел между ними. — Всё позади. Главное — что сейчас наш мальчик с нами. Всё будет хорошо.
Я опускаюсь на скамейку. Мама ласково взъерошивает мне волосы.
— Почему здесь так холодно?
Родители переглядываются, а потом с ужасом смотрят на меня.
— Тебе… холодно? — упавшим голосом спрашивает отец. — Даже сейчас?
— Да.
— Осторожно, Питер, не упади, — озабоченно говорит мама.
Наконец, мне надоедает качаться.
— Мам, хочу мороженого. Пожалуйста.
— Нет, — её голос звучит строго и назидательно. — Ты же только что поправился, у тебя опять горло болеть будет.
— Ну ма-ам…
Последнее, что я помню на земле — впившаяся в горло серебряная рука. И мелькнувшая глупая мысль: «Хорошо, что я не оборотень, было бы больнее». Потом чернота и долгий полёт будто бы через узкую трубу. А потом меня выкидывает сюда, в это странное место, которое больше всего напоминает вокзал Кингс-Кросс. Холодно, безумно холодно. Кажется, что в мире не существует ни солнца, ни огня.
Здесь происходит что-то неладное с памятью. Я знаю, что у меня было детство, родители, друзья, учёба в школе… Но всё это заволокло чёрным туманом, от огромного куска жизни, словно в насмешку, остался один крохотный огрызок — воспоминание о летнем дне, проведённом вместе с мамой в парке. Зачем? Почему именно это? Нет ответа…
Зато очень многое другое я помню с ужасающей чёткостью.
Вечер, когда в стрельчатые окна Малфой-мэнора смотрит мрачный закат, окрашивая в багровые тона пол перед троном Тёмного Лорда, награждающего Метками новых слуг. Перед глазами всплывает трещина на стекле витража — мне казалось тогда,, что через неё уйдёт часть боли, пожирающей левую руку.
Другой вечер, когда полная луна заглядывает в гостиную дома Поттеров. Встревоженные лица Лили, Джеймса и Сириуса. «Питер, ты согласен быть нашим настоящим Хранителем? Все будут думать, что это Сириус». Я прилагаю неимоверные усилия, чтобы улыбка выглядела участливо. «Да». И замечаю краем глаза сухую землю в горшках — за волнениями последних дней Лили забывала поливать цветы…
Ночь, когда я прихожу к Лорду, чтобы отвести его в Годрикову Лощину. Аппарировать прямо к резиденции нельзя, приходится идти пешком, я падаю и царапаю руку. Бессознательный детский жест — облизать, а не взять палочку, чтобы вылечить ссадину.
Визжащая Хижина. Напуганные подростки и неумолимый приговор в глазах уже бывших друзей. Две палочки смотрят в лицо. «Ты должен был понимать, что если тебя не убьёт Вольдеморт, то это сделаем мы. Прощай, Питер». И ненужная, нелепая деталь, ухваченная боковым зрением — чёткий след ладони на пыльном покрывале.
Хватит!
Ведь я никому не желал зла…
Я всего лишь хотел толику силы. Чтобы выбиться из вечных прихлебал хотя бы в середнячки. И я пошёл к тому, кто мог её дать, ещё не понимая, чем придётся платить.
А когда понял, отступать было слишком поздно.
«Ты должен был умереть, но не предавать друзей!» Не всем быть героями, Сириус. Да и была ли дружба? Разве вы с Джеймсом когда-нибудь смотрели на меня как на равного? Интересовались моим мнением? Переживали из-за моих проблем? Нет. Вам нужен был благодарный зритель и мальчик на побегушках. А потом вы решили, что я должен быть готов за вас умереть. Потому что вы якобы сделали бы это для меня.
И что вы знали о том, через что пришлось пройти мне? Вы никогда не пробовали на собственной шкуре Круцио. Вы не стояли часами на коленях во время аудиенции, чувствуя, как холодный камень будто прорастает в кости. Вам никогда не смотрели в глаза так, как мне — выворачивая наизнанку разум, вытаскивая тайны из самых сокровенных уголков души…
Эти мысли помогают сосредоточиться и успокоиться. Всё будет хорошо. Я на вокзале, значит, должен придти поезд. Не знаю, куда он увезёт меня, но там, наверное, будет лучше, чем здесь. Не так холодно. Надо только подождать. Вот и скамейки для этого поставлены…
Ближайшая, к которой я направляюсь, занята. Мужчина и женщина, судя по седым волосам — уже не очень молодые.
— Можно?
Они поворачиваются ко мне, и я отступаю на шаг.
Я вычеркнул этих людей из своей жизни холодным ноябрьским днём 1981 года.
Я старался не вспоминать о них с тех пор.
Анна и Роберт Петтигрю.
Мои родители.
В их глазах — ни гнева, ни даже упрёка. Только бесконечная грусть.
— Сынок, зачем же ты так поступил с нами?
— Так… так получилось. Извини, мама.
— Ты за столько лет не мог дать о себе знать? Хотя бы о том, что ты жив? — вздыхает папа.
— Боб, перестань, — мама двигается, освобождая место, чтобы я сел между ними. — Всё позади. Главное — что сейчас наш мальчик с нами. Всё будет хорошо.
Я опускаюсь на скамейку. Мама ласково взъерошивает мне волосы.
— Почему здесь так холодно?
Родители переглядываются, а потом с ужасом смотрят на меня.
— Тебе… холодно? — упавшим голосом спрашивает отец. — Даже сейчас?
— Да.
Страница 1 из 3
