Фандом: Ориджиналы. Руинн'рин глубоко вдохнул и взволнованно выпрямился, внутренне ликуя. Какой-то воин счёл его вполне подходящим для роли своего сопровождающего. Выходит, он напрасно изводил себя, думая, что совершенно никчёмен. — Я готов. — Отлично, — глава придвинул к себе какой-то свиток, заглянул в него и сказал: — В некотором смысле Вам даже повезло. Вашего покровителя зовут Джиллианис Амортаре, и он довольно известный в своих кругах охотник за артефактами.
Добавить в моё избранное
149 мин, 30 сек 1875
Взамен же дроу ничего не требовал, ни прямо, ни намёком не просил эльфа приласкать его, и чародей, стыдясь собственной неумелости, ничего и не предпринимал. А вскоре и вовсе перестал об этом думать, упиваясь ласками и нежностью покровителя.
За это время Руинни Арджиа словно расцвёл. Красивее он, конечно, не стал, но лицо приобрело милый румянец, волосы — мягкость и блеск шёлка, а голубые глаза стали насыщеннее оттенком и заискрились, засверкали, будто драгоценные камни. Эльф постепенно попривык к охотнику, меньше стеснялся, переодеваясь при нём или бесстыдно постанывая в ночной тиши, и смущался теперь не долгих пылающих взглядов альбиноса, а того, какие желания пробуждали в нём эти взгляды.
Нет, не только телесные желания — постоянно чувствуя на себе пристальное внимание мужчины, юноша вдруг начал испытывать странную и острую жажду… прихорашиваться. И не мог противиться ей, да и просто не хотел, наслаждаясь симпатией в глазах своего дроу.
Правда, в таких вещах, как приукрашивание себя, чародей много не смыслил, большее, на что он был способен — это затейливо заплетать волосы, цеплять на свои простенькие заколки благоухающие цветы или гроздья ярких ягод, а также украдкой натирать запястья и шею ароматными лепестками и травами. Но и эти безыскусные украшательства, как и само внезапное желание нравиться, заставляли его щёки окрашиваться краской стыда.
И он нравился. Руинни чувствовал это по тому, как сжимал его Амортаре в руках и как вдыхал его запах… Воспоминания о том случае с рубашкой уже не пугали, наоборот — при мысли, как сильно желает его Джиллиан, всё тело пронизывало возбуждением и негой.
Душа мага пела, сердце стучало как никогда быстро, а сам чародей млел под взглядами покровителя, горел в его руках, задвинув все опасения на задворки сознания…
И вроде бы всё было замечательно… но опять же — почти.
Да, юноша впервые в жизни был счастлив, но за этим всеобъемлющим, сладостным чувством не перестал замечать происходящее вокруг.
Иногда, как и в первый вечер, альбинос был немногословен и порывист, но по большей части — внимателен и нежен, следил за тем, чтобы Руинни не испытывал голода и чрезмерной усталости и укрывал его холодными ночами, когда тот раскрывался. Но…
В последние дни с дроу стало происходить что-то не то, неправильное. Мужчина сделался молчаливым, а по ночам иногда тихо, мучительно стонал, словно от еле претерпеваемой боли, и вздрагивал всем телом. Он будто находился в постоянном, не оставляющем его ни на секунду напряжении. В его движениях появилась резкость, а в ласках — судорожная торопливость и несдержанность, отчего нежная тонкая кожа Арджиа тут и там расцвела синяками. А вчера… вчера они первый раз за всё время легли молча… и раздельно.
Руинни не знал, что думать. Может быть, Джиллиан заболел, однако по какой-то причине не хочет говорить об этом своему сопровождающему? Возможно, это что-то заразное, иначе зачем охотнику сторониться его? Какая-нибудь особенная болезнь дроу? Или…
От неожиданно пришедшей в голову мысли Руинн'рин похолодел и сжался в седле. Неужели покровитель охладел к нему?! Сердце сразу же съёжилось до крошечных размеров и надрывно затрепыхалось, и только огромным волевым усилием удалось эту панику приглушить. Нет, этого не может быть, ведь не может, правда? В таком случае и взгляд Амортаре также бы изменился, но он по-прежнему был тёплым, лишь в глубине глаз затаилась непонятная тоска и… горечь? Да, что-то такое юноша подметил сегодня утром, но мужчина быстро отвернулся, и эльф подумал, что ему просто показалось…
Вздохнув, маг решительно выпрямился. Ломать голову можно бесконечно, вот только ситуация от этого не проясняется, лишь горько и страшно становится на душе. Так не лучше ли прямо спросить? Пусть охотник, как и прежде, не снимает при нём маску (кроме ночи, когда Арджиа, как любой светлый эльф, ничего не видит), но Руинни уже научился понимать его настроение по ноткам в голосе. И даже если Джиллиан снова уклонится от ответа, возможно, после того как чародей озвучит своё беспокойство, что-то изменится?
Эльф отвёл взгляд от башенок какого-то города, которые уже второй час маячили впереди, и грустно посмотрел в прямую спину альбиноса. Тот словно почувствовал и, обернувшись, произнёс:
— Потерпи. К темноте как раз доберёмся, сможешь нормально отдохнуть.
Юноша закусил губу и потупился. По насмешке судьбы все поселения попадались им посередь бела дня, когда останавливаться не было нужды, а сегодня они наконец будут ночевать в городе и спать на мягких кроватях. Ещё не так давно он мечтал об этом, но сейчас возможные удобства волновали и интересовали его… ну точно не в первую очередь.
— Джиллиан… — позвал Руинни и, поймав вопросительный взгляд, спросил: — Ты плохо себя чувствуешь?
Дроу повёл плечами, будто от пробежавших по лопаткам мурашек.
— Нет. Просто устал.
За это время Руинни Арджиа словно расцвёл. Красивее он, конечно, не стал, но лицо приобрело милый румянец, волосы — мягкость и блеск шёлка, а голубые глаза стали насыщеннее оттенком и заискрились, засверкали, будто драгоценные камни. Эльф постепенно попривык к охотнику, меньше стеснялся, переодеваясь при нём или бесстыдно постанывая в ночной тиши, и смущался теперь не долгих пылающих взглядов альбиноса, а того, какие желания пробуждали в нём эти взгляды.
Нет, не только телесные желания — постоянно чувствуя на себе пристальное внимание мужчины, юноша вдруг начал испытывать странную и острую жажду… прихорашиваться. И не мог противиться ей, да и просто не хотел, наслаждаясь симпатией в глазах своего дроу.
Правда, в таких вещах, как приукрашивание себя, чародей много не смыслил, большее, на что он был способен — это затейливо заплетать волосы, цеплять на свои простенькие заколки благоухающие цветы или гроздья ярких ягод, а также украдкой натирать запястья и шею ароматными лепестками и травами. Но и эти безыскусные украшательства, как и само внезапное желание нравиться, заставляли его щёки окрашиваться краской стыда.
И он нравился. Руинни чувствовал это по тому, как сжимал его Амортаре в руках и как вдыхал его запах… Воспоминания о том случае с рубашкой уже не пугали, наоборот — при мысли, как сильно желает его Джиллиан, всё тело пронизывало возбуждением и негой.
Душа мага пела, сердце стучало как никогда быстро, а сам чародей млел под взглядами покровителя, горел в его руках, задвинув все опасения на задворки сознания…
И вроде бы всё было замечательно… но опять же — почти.
Да, юноша впервые в жизни был счастлив, но за этим всеобъемлющим, сладостным чувством не перестал замечать происходящее вокруг.
Иногда, как и в первый вечер, альбинос был немногословен и порывист, но по большей части — внимателен и нежен, следил за тем, чтобы Руинни не испытывал голода и чрезмерной усталости и укрывал его холодными ночами, когда тот раскрывался. Но…
В последние дни с дроу стало происходить что-то не то, неправильное. Мужчина сделался молчаливым, а по ночам иногда тихо, мучительно стонал, словно от еле претерпеваемой боли, и вздрагивал всем телом. Он будто находился в постоянном, не оставляющем его ни на секунду напряжении. В его движениях появилась резкость, а в ласках — судорожная торопливость и несдержанность, отчего нежная тонкая кожа Арджиа тут и там расцвела синяками. А вчера… вчера они первый раз за всё время легли молча… и раздельно.
Руинни не знал, что думать. Может быть, Джиллиан заболел, однако по какой-то причине не хочет говорить об этом своему сопровождающему? Возможно, это что-то заразное, иначе зачем охотнику сторониться его? Какая-нибудь особенная болезнь дроу? Или…
От неожиданно пришедшей в голову мысли Руинн'рин похолодел и сжался в седле. Неужели покровитель охладел к нему?! Сердце сразу же съёжилось до крошечных размеров и надрывно затрепыхалось, и только огромным волевым усилием удалось эту панику приглушить. Нет, этого не может быть, ведь не может, правда? В таком случае и взгляд Амортаре также бы изменился, но он по-прежнему был тёплым, лишь в глубине глаз затаилась непонятная тоска и… горечь? Да, что-то такое юноша подметил сегодня утром, но мужчина быстро отвернулся, и эльф подумал, что ему просто показалось…
Вздохнув, маг решительно выпрямился. Ломать голову можно бесконечно, вот только ситуация от этого не проясняется, лишь горько и страшно становится на душе. Так не лучше ли прямо спросить? Пусть охотник, как и прежде, не снимает при нём маску (кроме ночи, когда Арджиа, как любой светлый эльф, ничего не видит), но Руинни уже научился понимать его настроение по ноткам в голосе. И даже если Джиллиан снова уклонится от ответа, возможно, после того как чародей озвучит своё беспокойство, что-то изменится?
Эльф отвёл взгляд от башенок какого-то города, которые уже второй час маячили впереди, и грустно посмотрел в прямую спину альбиноса. Тот словно почувствовал и, обернувшись, произнёс:
— Потерпи. К темноте как раз доберёмся, сможешь нормально отдохнуть.
Юноша закусил губу и потупился. По насмешке судьбы все поселения попадались им посередь бела дня, когда останавливаться не было нужды, а сегодня они наконец будут ночевать в городе и спать на мягких кроватях. Ещё не так давно он мечтал об этом, но сейчас возможные удобства волновали и интересовали его… ну точно не в первую очередь.
— Джиллиан… — позвал Руинни и, поймав вопросительный взгляд, спросил: — Ты плохо себя чувствуешь?
Дроу повёл плечами, будто от пробежавших по лопаткам мурашек.
— Нет. Просто устал.
Страница 14 из 42
